— Не касайся меня! — взвизгнула она, съежилась от звука собственного голоса и перешла на шепот: — Не смей меня трогать.

Она вдруг заплакала, уголки губ поникли, лицо обернулось пугающей маской — он никогда прежде не видел ее такой.

— Я не то хотела сказать, Роджер, надо было сказать: не опускайся до меня, не пачкай о меня рук. Я схожу с ума, Роджер… я веду себя как сумасшедшая — бессмысленно, безумно, опасно… хуже всего, что бывало раньше…

Как бы она ни старалась, какими бы искренними ни были ее чувства, все равно все, что она говорила, звучало как монолог из какого-то фильма. Может быть, это означало, что в конце концов в фильмах есть правда. Может быть, кино учится у жизни. Он смотрел на нее и не мог решить: играет она роль или себя не помнит. И каково будет жить с ней всю жизнь, никогда не зная, что происходит на самом деле?

Она уставилась на осколки разбитой вазы, медленно опустилась на колени и принялась собирать их. Она смотрела только на свои руки, голос звучал монотонно, ныл, был пустым, измученным и жалким.

— Я совсем сумасшедшая. Может, это война… Нет, конечно, дело не в войне. Моя мать всегда говорила, что я распутница, такая же, как она была, но, по-моему, я хуже… она распутничала и получала от этого удовольствие, а я просто… просто… Представь себе, Роджер, милый, что было несколько недель назад. Один мужчина — он хотел меня, он не скрывал, что слышал, что обо мне рассказывают, он выражался очень наглядно… сказал, что видел снимки со мной, — он их описал, и я уверена была, что он не врет… и я сказала, да, я позволю ему заглянуть мне между ног, пока он будет удовлетворять сам себя, но прежде, чем задеру платье и спущу трусики, он должен дать мне тысячу фунтов… Он был из Сити, тысяча фунтов для него значительная сумма, но вполне возможная… Потом он захотел лизать меня, засунуть в меня язык — еще за тысячу фунтов… Потом он захотел, чтобы я его сосала… Потом ему еще много чего приходило в голову, а я только повышала плату… Когда он со мной покончил, набралось семь тысяч фунтов.

Она хлюпнула носом, попытавшись засмеяться.

— Я накупила акций. О господи… и отказалась снова с ним видеться. Сказала, он не достаточно богат, чтобы оплачивать меня постоянно…

Она не поднимала головы, и все складывала острые осколки стекла себе в ладонь.

— Ты должен избавиться от меня, Роджер. Забудь Париж, забудь девочку, которую ты знал, просто уйди от этой грязи, ты ведь и тогда знал, что со мной что-то не так, так просто уйди, оставь разгребать это кому-то другому или побей меня, бей, пока не заболят руки… Или женись на Энн Коллистер, сделай что-нибудь такое, чтобы мне стало больно. Оставь меня, расскажи всем, какая я… О господи, я не знаю, почему это делаю… Я хочу быть похожей на свою мать, может быть, я поверила тому, что она всегда обо мне говорила… Я ненавижу ее, я еще больше ненавижу себя, почему нельзя просто умереть и чтоб тебя забыли, какая разница…

В комнате было темно. Он смутно видел ее, стоящую на коленях под подоконником, цветы и разлитую на полу воду, слышал звон стекла о стекло.

И очень тихий вскрик.

«О, Сцилла, Сцилла, ради Христа…»

Он сгреб ее, вздернул на ноги. В свете из окна увидел острый осколок в одной руке, кровавые порезы на запястье, там, где она пыталась добраться до вен.

Он выбил осколок у нее из руки.

— Глупая сука!

— Вот так мальчик! — Она задыхалась, на губах пузырилась слюна. — Вот теперь ты начинаешь понимать.