Он примял окурок в большой пепельнице, уставился на завившийся от него кверху последний дымок. На лбу у него капельками выступил пот. Он наконец снял свою мокрую шляпу и положил на стойку. Волосы прилипли ко лбу.

— Энн в последнее время было о чем подумать… Она вроде тебя, прямодушная. Столкнулась с предательством, и ее вера в жизнь разбита.

— Да, она говорила что-то насчет того, что в последнее время ей хватило дурных известий.

Глаза у Коллистера вспыхнули, загорелись на миг.

— Она обо мне не поминала?

— О тебе? Нет, не о тебе. Только беспокоилась, что ты слишком много работаешь, слишком многого от себя требуешь. Она тревожилась о твоем здоровье — что война так тебя извела…

Коллистер хрипло расхохотался, утер лоб шарфом.

— Вот это в точку, действительно, хорошо сказано. Видит бог, она была права. И не зря беспокоилась… Штука в том, Годвин, старый мой дружище, что я совсем спятил…

Кто-то запел «Белые скалы Дувра». Один из игроков в дартс под общие аплодисменты вставлял непристойные строчки.

— Что ты говоришь?

Коллистер подвинулся ближе, к самому уху Годвина.

— Я говорю, что я совершенно сумасшедший. Перенапряжение, поиски ответов… Совесть колом торчит у меня в мозгу и в сердце, вот я и корчусь. — Он кивнул на поющих. — Давай пересядем вон туда. В тихий уголок. Не могу я слушать этих воплей.

Годвин последовал за ним, гадая, нет ли в нем сходства с доктором Фрейдом. Что-то все приходят к нему с сообщениями, что они свихнулись. Он бы пожалуй, закрыл тему, но что-то в Эдуарде Коллистере пугало его. В глазах Сциллы он видел безудержную печаль; в глазах Эдуарда Коллистера горели огоньки настоящего безумия. Но, черт побери, он-то тут при чем? Зачем понадобилось устраивать эту нелепую слежку и ловить его на краю земли?

В углу за камином было темно и тихо. Их уютно отгораживала от мира завеса паутины, свисавшая с почерневших камней дымохода.

— Что ты имеешь в виду, Эдуард? Тебя трудновато понять. Что такое с твоей совестью? Мы оба слишком устали, чтобы играть в загадки. Ну какого черта ты тащился за мной сюда?

— Но ничего другого не осталось, как ты не видишь? Вся эта война, вся наша проклятая жизнь — одна проклятая загадка за другой, и ни в одной ни на грош смысла. Разве ты не замечал? Не обращал внимания? Все не так, как думают, — ничто не осталось таким, как было. Я вот сижу ночами, спать уже не могу и думаю, почему это все, чему я научился в жизни, — как жить, как себя вести — теперь неправильно? Что случилось? Все не так. Все так перепуталось, никто больше не понимает, на чем стоит… — Он склонился вперед, в нарочитой позе человека, поверяющего другому великую тайную истину. — Все пошло наперекосяк — все, можно сказать, свихнулось, когда я узнал про Ковентри… Все это началось у меня из-за бомбежки Ковентри… Конечно, это не мое дело, и мне даже не полагалось об этом знать. Но я узнал, и с тех пор нет мне покоя…

— Послушай, Эдуард, это было ужасно. Бомбы, сброшенные на невинных, — но ведь это война. И чего еще ты ждал от Гитлера? Здесь нет ничего загадочного. Зло есть зло, и мы почти успели к этому привыкнуть, верно?

— Нет, нет, нет, я не о том говорю. Черт, да выслушай же меня!

Он снова провел концом шарфа по лицу и глотнул пива. Выдохнул с какой-то яростью:

— Нет, я имею в виду правду о Ковентри. Гитлер тут ни при чем. Злодей Гитлер — это из старого мира, который мне понятен.