— Ну… — она пальцем заложила страницу в книге, — мне его всегда было ужасно жалко. Он вечно рассказывал о своей семье, о тех, кто остался в живых, живет в страхе перед теми лагерями. В Вене, кажется? Может, они уже все погибли. В общем, он больше о них не заговаривает… Как это подло, что люди продолжают умирать, когда исход войны уже решен!

— Интересно, есть ли у него способ узнать? Когда-то у него вроде были связи на той стороне.

— Не знаю. Но он отчаянно беспокоится, это я вижу. Никто из моих знакомых так не состарился за последние годы. Думаю, это от неизвестности: что с ними.

— Мне все вспоминается ночь, когда он рассказал мне про свою вторую жизнь, — странное дело, две совершенно разные жизни, почти не соприкасаются. Очень уж это расчетливо. Одна жизнь в Европе, потом другая, в Голливуде, и еще третья — здесь во время войны. Он и сам недурной актер. Наверняка.

— Ах, американская интерлюдия! — Сцилла снисходительно хмыкнула. — Да, он в некоторой степени лицедей, что правда, то правда. Вся жизнь — что-то вроде спектакля. Жаль мне того, кто возьмется писать его биографию.

— И еще какая-то жена-мексиканка, из гламурных девиц.

— Да, — улыбнулась она, — что-то очень сенсационное.

— Он, верно, настоящий дьявол по части женщин.

— Да, по слухам. Это твой знакомый с «Би-би-си» рассказывал?

— В общем-то да, он. Сказал, как о чем-то общеизвестном. Как про Гомера Тисдейла.

— Ну, он ведь довольно привлекателен, верно?

— Гомер?

— Либерман, милый. Есть в нем такой животный магнетизм, тебе не кажется? Как в той песне… «дайте мне дикаря».

— А как насчет политических взглядов? Ты же знаешь «Би-би-си».

— Ни разу не слышала, чтобы он говорил о политике. Кроме нацизма, конечно.

— Как он должен их ненавидеть, — тихо сказал Годвин.

— Ненавидеть, да. Но тут больше прорывается что-то другое… Мне кажется, страх. Он, по-моему, испытывает перед ними какой-то нутряной, очень личный страх.

— Должно быть, это сопутствует животному магнетизму. Женщин разве поймешь?

— Ну, тебе не обязательно рассказывать на «Би-би-си» о его животном магнетизме.

Она развернулась, встала с кушетки и подошла к нему, положила руки на плечи.

— Пей чай, любимый. Погрей горло.

Она дождалась, пока он выпил.

— А теперь отправляйся в постель. Я на тебя рассчитываю… Тебе надо хорошенько пропотеть, чтобы выгнать простуду… Ты как, в состоянии? — щекотно шепнула она ему в ухо.

Пристли взял след и уже не мог от него оторваться. Он был авантюрист по натуре, ему нравилось притворяться, и он в любой роли чувствовал себя как дома. Он был уверен, что не ошибся насчет Либермана, и твердо решил доказать свою правоту Годвину. Ради этой цели он даже потратил немного своего драгоценного времени на прогулки со старым знакомым — частным детективом. Они искали новых доказательств измены Либермана. Таковые нашлись не сразу, но в конце концов их труды окупились.

Годвин вышел из Дома радио на блестящую от дождя и фар такси Портленд-плейс, когда Пристли, вылетев из дверей, нагнал его и пристроился рядом.