Она сдерживалась, но слезы прорвались ручьем, ровно, почти в полной тишине побежали по лицу. Лицо сразу постарело, перед ними была морщинистая старуха, жертва жестокой шалости, уверенная, что весельчак Джек держит в своих руках жизнь ее брата и от нее — может быть — зависит его спасение. Это было как сцена из какой-нибудь пьесы Пристли, например из «Визита инспектора». Для нее все было на самом деле, для Пристли — игрой.

Бедняга Джек не знал. Не знал, что речь и вправду идет о человеческой жизни.

Она заговорила.

Час спустя, когда она выплакалась и в изнеможении умолкла, Пристли ласково потрепал ее по плечу и заверил, что, сказав правду, она, конечно, спасла брата. И если она ничего ему не расскажет, власти может быть ограничатся тем, что будут за ним присматривать, и — возможно — дело не дойдет до Олд Бейли. Обнадежив ее, Пристли шагнул к двери, приложив палец к губам.

— Ни слова, мисс Либерман! Мы с вами и словечком не обмолвились. Может статься, вы нас больше и не увидите.

Они нашли паб в темном тихом переулке, поодаль от главной дороге, и уселись, поставив перед собой кружки, отдыхая — один от сыгранной роли, другой — от мучительного зрелища, как Пристли вытягивает из женщины и складывает по кусочкам всю ее жизнь.

Пристли глубоко ушел подбородком в воротник макинтоша. Он что-то бурчал про себя, совсем тихо, потом сказал громче:

— Я не чувствую гордости за этот спектакль. Поначалу казалось неплохим сюжетом, но мучить невинных никогда не бывает забавно. Черт.

— Для нее так лучше. Она давно жила в страхе. А теперь верит, что спасла ему жизнь. Вы сделали из нее героиню.

Пристли понуро кивнул.

— Ну, по крайней мере, теперь мы знаем правду. Он наш человек. Панглосс. Теперь уж даже вы не усомнитесь.

Они снова перебрали всю историю. Она была очень проста. Наци захватили родных Либермана — жену, родителей, других родственников — и уверили, что их пощадят. Но взамен Либерман должен был стать Панглоссом. Они проявили ужасающий цинизм. Они полностью подчинили Либермана. Все эти годы он жил, полагаясь только на их слово. Никаких доказательств. Он не знал, живы его близкие или давно задушены газом в лагере. Но если бы он отказался повиноваться, он мог быть уверен, что их ждут печи крематория.

— Ради бога, что они рассчитывали от него узнать?

Пристли снова забурчал:

— Он — успешный автор, его приглашают, он слушает разговоры, может иной раз ухватить что-то полезное. Он знаком с вами. Он знаком со мной. Мог что-то услышать. Если было что-то еще — не представляю.

Пристли высморкался и потер нос.

— Он — тот, кто нам нужен, — повторил он. — По крайней мере, вы знаете теперь, кто убил Макса Худа.

— Но в том-то и дело, Джек, — покачал головой Годвин. — Тут остался камушек в ботинке.

— Черт побери, парень, чего же вам еще?

Пристли опять фыркнул. Терпение его было на исходе.

— Как вы не понимаете, мне нужен тот самый шпион! А я совершенно не представляю, как Либерман мог прознать о «Преторианце».

— Господи, да вам и вправду надо поднести все на блюдечке!

— Я должен быть уверен, что это он, только и всего.

Джек Пристли его не понял.

Но ведь он не знал, что Годвин один раз уже убил не того.