Когда они вышли из ресторана, был поздний час. До квартиры они доехали на такси. Алек не обнял ее в машине, как она надеялась. Вместо этого он вел оживленную беседу на идиоматическом французском с шофером, хриплый и заразительный хохот которого указывал на то, что предмет их обсуждения не выдержал бы перевода. Они поднялись наверх на лифте. Алек весело насвистывал. Роза чувствовала себя разгоряченной, потной, дышать было нечем.

— Жуть какая жара! — воскликнула она, когда они вошли. — Пожалуй, приму-ка я душ.

Она долго стояла под освежающей, прохладной струей, стараясь успокоить нервы. Если бы он сейчас пришел сюда, как об этом пишут в книгах, и отнес бы ее в постель, мокрую, нашептывая: «О, Роза, дорогая, я так давно мечтаю о тебе»! Она старательно вытерлась и обернулась простыней. Ее лицо в зеркале показалось ей разгоряченным и распутным.

Она вышла в гостиную. Алек растянулся на диванчике. Сорок часов непрерывной активности, восемнадцать из которых он провел за мольбертом, взяли свое. Он заснул.

Роза присела на корточки возле него. Его лицо во время сна стало совсем беззащитным. Нежно она провела пальцем, очерчивая его губы. Он не пошевелился.

— Господи, помоги мне, — пробормотала она сама себе. — Я влюбилась в него.

Укрыв Алека одеялом, она отправилась спать в одиночестве.

В холодном утреннем свете, проснувшись на широкой постели Алека, Роза вспыхнула, вспомнив свои непристойные фантазии прошлого вечера. Выпитое накануне вино вызывало головокружение и неловкость. Потом она услышала знакомый голос — Алек громко пел в ванной — и вспомнила тот щемящий сердце момент истины. Да, все это было правдой. Пугающей правдой. Надо постараться, чтобы он ничего не заметил, иначе нечего и рассчитывать остаться у него до конца лета. Ведь он увидит в ее любви дурь школьницы, помеху и сентиментальную уловку. Одно дело лечь с ним в постель. И совсем другое — в него влюбиться.

— Ешь как следует, — предупредил он за завтраком. — Потому что сегодня мы должны побывать в Лувре, Мармоттане и Музее Родена. Завтра утром поедем назад.

— А это действительно так необходимо?

— Я уже тебе объяснял. Ты приедешь сюда снова как-нибудь в другой раз. — Роза обратила внимание, что он сказал «ты», а не «мы». — Ты могла бы, как я сказал, — продолжал он, — учиться здесь. Это было бы лучше всего. Как у тебя дела с французским?

— Да плоховато. Восемь лет назад посредственная оценка. А тебе как удалось?

— Нянька-француженка в детстве. Она практически и вырастила меня. Я видел свою мамочку, лишь когда она отправлялась куда-нибудь, разодетая. Фактически «Спокойной ночи, дорогой мой» были единственными английскими словами, которые я знал, пока не пошел в школу.

В шутке послышалась горечь.

— Судя по тому, что ты говорил Биллу, ты, кажется, невысокого мнения о всех художественных школах, — поинтересовалась Роза, играя кофейной ложечкой.

— Они прекрасно подходят для многих, как я полагаю. Беда в том, что ты принадлежишь к тем немногим. Я просто не выношу мысли о каком-нибудь теоретизирующем шарлатане, который разрушит все мои труды. Тем не менее, оставив в стороне мои предрассудки, тебе в очень скором времени придется принять решение, Роза. Я хочу сказать, что проблем с поступлением куда-нибудь у тебя не возникнет. Билл Поллок позаботится об этом. И сам по себе курс обучения еще не конец, особенно в твоем возраста. Самая проблема в том, как ты все это решишь в своей душе.