— По-моему, она потрясающая, — храбро заявила Роза. Алек всегда был неизменно сдержанным в отношении своих собственных работ. — Тогда почему она тут висит, если тебе не нравится? — Однако он уже хлопотал на кухне, готовя кофе, и не слышал ее.

— Я здесь провожу в течение года не так много времени, — словоохотливо комментировал он. — Но сохраняю квартиру как базу для выставок и прочего, к тому же иногда приходится читать лекции и поддерживать свои финансовые дела. Я не настолько эксцентричен, чтобы позволить себя обжуливать. Ну и, разумеется, Париж обладает своей неповторимой способностью вдохновлять. Время от времени у меня тут получаются вполне приличные работы. В историческом плане этот район буквально кишит призраками художников, как тебе наверняка известно. Разумеется, когда я снял квартиру, студии тут не было. Вот почему тут только одна спальня или, если выражаться более точно, одна кровать. К сожалению, вчера ты отвергла мои приставания. Это означает, что тебе придется спать на диванчике, в гостиной.

Роза бросила в него подушкой. Он собирался было швырнуть в ответ, но тут их глаза встретились, и он, кажется, переменил свое решение.

— Никаких конских игр на плацу, — сухо и насмешливо произнес он. — Давай начнем с Бобура.

Площадь Бобур, как пояснил Алек, была местонахождением так называемого Помпидолеума, более точно именуемого Центром Жоржа Помпиду, фантастического модернистского сооружения из стекла и стали, что возвышалось над некогда скучноватым районом Парижа и вмещало в себя, помимо прочих учреждений, Музей современного искусства. Возле него, на обширных подходах, выступали разнообразнейшие уличные артисты, вокруг которых собирались толпы зевак. Один из них, закованный в цепи, собирался от них освобождаться, с урчанием и воплями, под увещевания его подручного, который непрерывно взывал к толпе, требуя новых и новых франков для поддержания сил своего друга. Другой артист, в клоунских регалиях, потрясающе разыгрывал сложную пантомиму, когда кто-то из зрителей поворачивал воображаемый ключ в его спине. Третья группа участвовала в каком-то непонятном театральном действе, применяя странную, сюрреалистическую бутафорию и множество ролей для каждого исполнителя. Жизнь в этом месте буквально пульсировала и кипела.

Алек отвел ее в галерею на третий этаж фантастического здания, куда все добирались на эскалаторах, выставленных на обозрение кишевшей внизу толпы благодаря прозрачным панелям. Роза нашла экспозицию сначала интересной, затем смущающей, а потом вызывающей недоумение. Ей не хватало самоуверенности при восприятии современного искусства, и она начинала чувствовать свою неполноценность, если смысл ускользал от нее. Алек, видевший эту коллекцию множество раз, упрекнул ее за робость.

— Не давай сбить себя с толку, — поучал он ее. — Не забывай, что искусство сродни общению, и не бойся признаться, если ты чего-то не чувствуешь, пока не откроешься настолько, чтобы это воспринять. Псевдохудожники всегда процветают в атмосфере неискренности.

Непредвзятые, лишенные ложного пиетета, его суждения были толерантными без подобострастия, выразительными, но никогда не высокомерными. Он был поразительно хорошо информирован, хоть и не казался всезнайкой, и настоятельно подталкивал ее, заставляя высказывать свое мнение, к которому он, казалось, испытывал искренний и непритворный интерес.

— Очень приятно беседовать с человеком, который лишен претенциозности, — заметил он, когда они вышли на улицу, и с подчеркнутой симпатией стиснул ей руку.

Зная об их общей тяге к импрессионистам, он отвел ее после этого в Же-де-Пом, где были выставлены некоторые известные картины этого направления, которые Роза видела лишь в копиях либо альбомах по искусству.