За последние месяцы Джо получил уйму писем от читателей, мальчиков и девочек — в основном, естественно, мальчиков, — рассеянных по всем Соединенным Штатам от Лас-Крусеса до Ла-Кросса, но эти письма, как правило, ограничивались обычным выражением восхищения и просьбой о подписанной карточке с изображением Эскаписта, благо что Джо в последнее время разработал стандартную позу для таких карточек. Поначалу он всякий раз изображал эту позу от руки, но затем, экономя время, стал просто копировать рисунок на фотостате и дополнять его своей подписью. Лишь прочтя меморандум Эблинга, Джо впервые понял, что его комиксы могут читать и взрослые. Он также впервые осознал всю глубину страсти Эблинга, пусть даже стыдливой и нежеланной, всю силу его школярского энтузиазма, выраженного в изобильных сносках, тематическом анализе и перечнях действующих лиц. Все это странным образом его тронуло. Джо осознал свое желание встретиться с Эблингом (и сам для себя не смог от этого желания отречься). Оглядев хаос, посеянный им в несчастной, жалкой конторе Американоарийской лиги, он испытал секундный укол сожаления.

А потом настала пора застыдиться Джо — и не только за свое, пусть и секундное, сочувствие к нацисту, но и за неопровержимый факт того, что он проделал работу, привлекшую подобного человека. На самом деле Джо Кавалер был не единственным из раннего поколения создателей комиксов, кто признал зеркальное отражение фашизма неотъемлемо-присущим в своем антифашистском супермене. Уилл Эйснер, другой рисовальщик семитской национальности, вполне осознанно облачал своего Черного Ястреба, героя воинства Союзников, в форму, смоделированную по образчикам элегантных нарядов «Эдельвейса» и «Мертвой головы». Однако Джо, пожалуй, первым ощутил стыд за прославление (во имя свободы и демократии) мстительной брутальности очень сильного человека. Многие месяцы он сам заверял себя и прислушивался к аналогичным заверениям Сэмми в том, что посредством фантазийного отфигачивания Гадлера, Гнидлинга, Гнусвера или Гитлера они приближают вступление Соединенных Штатов в войну в Европе. А теперь Джо пришлось задуматься, не навязывают ли они народу свои худшие побуждения и не обеспечивают ли воспитание еще одного поколения людей, поклоняющихся только власти и насилию.

Впоследствии Джо так и не смог понять, почему он не сумел расслышать входящего в здание Карла Эблинга — как глава ААЛ поднимался по лестнице и ощупывал изнасилованную ручку своей конторы. То ли Джо был так потерян в раздумьях, то ли Эблинг приблизился слишком легкой походкой, то ли нацист почуял незваного гостя и понадеялся застигнуть его врасплох. Так или иначе, как только заскрипели петли, Джо поднял взгляд — и обнаружил перед собой более старую и размытую версию Франчота Тоне — слабый подбородок еще слабее, залысины на лбу еще обширнее. Застегнутый по самое горло в мерзостно-серую парку, Карл Эблинг стоял в дверях конторы Американоарийской лиги. В правой руке он держал толстую черную дубинку.

— Кто ты, черт побери, такой? — Акцент Эблинга был не столь изящным, как протяжный говорок Тоне, но получалось что-то более-менее близкое.