|
А в тот день Лав вообще-то оказался в кабинете у Смита, чтобы завербовать того в качестве вывески для синдиката, надеющегося вернуть к жизни старую мечту Густава Линденталя о мосте через Гудзон напротив Пятьдесят седьмой улицы — конструкции восьмиста футов в вышину и двухсот в длину, восточные подступы к которой предстояло соорудить на обширном участке недвижимости Вест-Сайда, совсем недавно приобретенном Лавом. Смит и Лав ни в коей мере не были доверенными лицами — насколько знал Смит, Джеймс Лав обделывал свои делишки без всяких доверенных лиц. Мало того, текстильный магнат был человеком почти легендарной скрытности, даже строгой секретности, и совет, как было широко известно, держал только с самим собой. Удостоив гостя конфиденциального кивка, рассчитанного на обозначение его неколебимой веры в скрытность и здравомыслие мистера Лава, Смит тактично сказал Брауну, что, на его взгляд, управляющему следует идти себе дальше и кому-нибудь еще об этом сказать. Браун в свою очередь кивнул мистеру Лаву, затем плотно упер ладони в бедра, словно желая себя уравновесить, после чего испустил краткий выдох, которому предполагалось выразить сразу и недоумение, и обиду.
— Может статься, у нас в здании бомба, — заявил управляющий. В три часа, продолжил он, мужчина, объявивший себя представителем группы американских фашистов — в слове «фашистов» Браун почему-то произнес по меньшей мере две буквы «ш», — позвонил по телефону и, приглушая фальшивый баритон носовым платком, сказал, что в одной из контор на двадцать пятом этаже он припрятал мощное взрывное устройство. Взрыв, заявил звонивший, который должен произойти ровно в три тридцать, не только убьет всех, кто окажется в непосредственном окружении, но и, может статься, причинит ущерб структуре самого прославленного здания. В своем заявлении для полиции мистер Лав сообщил, что его честь воспринял новости с той же серьезностью, с какой они были оглашены. Однако в своем дневнике он отметил, что любая тревога нипочем не вызвала бы ни следа бледности на этой румяной физиономии. — Вы позвонили М'Нотону? — спросил Смит. Его серьезный голос был мягок, а внешность выражала спокойствие, однако что-то вроде сдерживаемого гнева все же проскальзывало в его тоне и карих глазах, которые, выпучиваясь с его скуластой физиономии пожилого младенца, склонны были окидывать окружающих слегка грустным взором, обычным для людей компанейских. Капитан М'Нотон был главой специального пожарного батальона здания. Браун кивнул. — А Харли? — Капитан Харли руководил местным полицейским подразделением. Браун опять кивнул. — Его люди эвакуируют этаж, — добавил он. — И парни М'Нотона тоже там — ищут проклятую штуковину. — Позвоните Харли и скажите, что я спускаюсь, — сказал Смит. Тем временем он был уже на ногах и огибал стол, направляясь к двери. Уроженец нижнего Ист-Сайда, Смит вырос крутым парнишкой из старого Четвертого района, и его чувства к зданию, для которого он в глазах жителей Нью-Йорка и всего народа служил не иначе как человеческим символом, были в высшей степени собственническими. Выходя из кабинета, Смит невольно бросил взгляд назад. «Как будто на случай, — подумалось Лаву, — если он больше никогда его не увидит». Это помещение, точно старая веранда, было буквально нашпиговано различными трофеями и сувенирами карьеры, которая чуть было не довела Смита до Вашингтона, однако в самый последний момент отправила его властвовать над этим вообще-то куда более гармоничным царством в поднебесье. Президент корпорации тяжко вздохнул. Сегодня давался старт последнему уикенду великой двухлетней авантюры с нью-йоркской Всемирной ярмаркой, чей официальный штаб находился как раз здесь, в Эмпайр-стейт-билдинг, и роскошный банкет должен был вечером состояться в столовой «Эмпайр-стейт-клуба» — внизу, на двадцать первом этаже. |
