Джо вернулся в дом, повязал галстук, надел пиджак и снял с крючка на кухне ключи от машины. Поначалу он не был уверен, куда собирается ехать, но затем запах моря вдруг помедлил у него в носу, и у Джо возникло смутное понятие о том, что он просто возьмет машину, съездит на часок к Файр-Айленду и вернется раньше, чем кто-то узнает, что он вообще уезжал.

Мысль о вождении также безумно возбудила Джо. С того самого момента, как он ее увидел, машина Сэмми и Розы вызывала у него живейший интерес. Самыми счастливыми минутами Джо за всю войну были три краткие поездки, совершенные им за рулем джипа у бухты Гуантанамо. Это было дюжину лет назад; Джо от всей души надеялся, что не забыл, как крутить баранку.

Он без проблем выбрался на Трассу-24, но умудрился проворонить поворот на Ист-Айслип, и прежде чем это до него дошло, он уже ехал в город. В машине пахло губной помадой Розы и кремом для волос Сэмми, а еще — солоновато-шерстяными остатками зимы. Довольно долго на дороге вообще никого не было, а потому, встретив первых путников, Джо ощутил с ними родство, пока они по свету своих фар следовали во тьму на западе. По радио Розмари Клуни пела «Эй, там», а когда Джо крутанул ручку, вездесущая Розмари никуда не делась, только сменила мотив на «Этот старый дом». Джо опустил стекло, и порой снаружи доносился шелест трав и жужжание ночных жуков, а порой — рев поезда. Ослабив хватку за руль, Джо вскоре потерялся в наборах хитов и рокоте «прямой восьмерки» «Радио-Чемпион». Вскоре Джо осознал, что прошло немало времени, в течение которого он решительно ни о чем не думал — и меньше всего о том, что он собирается делать, когда доберется до Нью-Йорка.

Приближаясь к Вильямсбургскому мосту и не очень понимая, как он вообще там оказался, Джо испытал необыкновенный момент жизнерадостной благодарности. Теперь на дороге было куда больше автомобилей, но Джо двигался плавно, и крепкая, надежная машинка ловко меняла полосы. Перебираясь через Ист-Ривер, Джо почувствовал, как мост гудит под колесами. Повсюду вокруг себя он ощущал великую инженерную работу, сильнейшее напряжение и упорство стальных заклепок. Всему этому полагалось держать Джо над водой. К югу он заметил Манхэттенский мост с его парижской аурой, утонченно-изящный. Юбки моста отчетливо дамского пола были слегка приподняты, обнажая сужающиеся стальные ножки. Еще дальше лежал Бруклинский мост, подобный огромной жилистой нити. В другой стороне растянулся мост Квинсборо, похожий на две гигантские железные царицы, сомкнувшие руки в танце. А прямо перед Джо нависал город, который его приютил, поглотил и сделал ему немалое состояние. Серо-коричневый, он был увешан гирляндами и боа из какой-то мглисто-серой материи, смешением тумана с залива, весенней росы и выдохов самого Джо. Надежда была его врагом, слабостью, с которой Джо любой ценой должен был справиться, — теперь уже так давно, что прежде чем он успел себя урезонить, настал момент, когда он впустил ее назад в свое сердце.

На западной Юнион-сквер Джо подкатил к фасаду Уоркингменс-кредит-билдинг, где размещался Кредитный союз сценических работников Ист-Сайда. Припарковаться там, ясное дело, было негде. Пока Джо выискивал местечко, позади него скапливался транспорт, и всякий раз, как он притормаживал, злобные фанфары клаксонов снова начинали трубить. Мимо с ревом проехал автобус — лица пассажиров бросали на Джо гневные взоры из окон или передразнивали его неловкость своим озадаченным безразличием.