Наконец у Джо кончились сигареты, и он бросил всякие попытки сегодня ночью заснуть. Снова натянув на себя одежду, Джо взял из чаши на кухонном столе сочный банан и вышел из дома.

Не было еще и пяти утра, а потому улицы Блумтауна были пустынны, дома темны, незаметны, почти незримы. Постоянный соленый ветерок задувал с моря в восьми милях оттуда. Позднее этот ветерок принесет непостоянный дождь и сумрак, который мистер Эл Баттон попытается немного развеять, включив слабые фары своего фургона, но прямо сейчас никаких облаков даже не намечалось. То самое небо, которое днем в этом одноэтажном городке недорослых деревьев и голых лужаек могло показаться таким же невыносимо высоким и необъятным, как над какой-нибудь выжженной прерией в Небраске, сейчас расстилалось над Блумтауном, точно благословение, заполняя пустоту темно-синим вельветом и яркими звездами. В двух кварталах от дома Клеев залаяла собака, и от этого звука руки Джо покрылись гусиной кожей. Со времени затопления «Ковчега Мириам» он множество раз бывал на Атлантическом океане и рядом с ним; в голове у Джо цепочка ассоциаций, что некогда крепко приковывала Томаса к огромной массе воды, давно уже износилась. Но порой, особенно в такие моменты, как сейчас, когда брат уже был у него на уме, запах моря мог развернуть воспоминание о Томасе словно флаг. Джо тут же слышал храп своего брата, почти животное фырканье, доносящееся с соседней кровати. Вспоминалась неприязнь Томаса к паукам, к омарам и вообще ко всему крадущемуся, точно бестелесная рука. Возникала сильно истертая мысленная картинка Томаса в возрасте семи-восьми лет, в купальном халате из шотландки и домашних туфлях, он сидит рядом с большим «Филипсом» Кавалеров, прижав колени к груди, крепко зажмурив глаза, и с предельным вниманием прислушивается к той или иной итальянской опере.

Тот купальный халат, манжеты которого были обстеганы толстой черной нитью; тот радиоприемник готических очертаний, чья круговая шкала, подобно атласу радиоэфира, носила на себе названия мировых столиц; те кожаные мокасины с вышитыми бисером вигвамами на носках — все эти вещи Джо уже не суждено было увидеть снова. Банальная, казалось бы, мысль, и все же время от времени она странным образом заставала его врасплох и капитально расстраивала. Это был сущий абсурд, и все же под уже данным Джо опытом этого мира, в каком-то глубоком докембрийском пласте, лежало ожидание, что в один прекрасный день (вот только когда?) он вернется к самым ранним главам своей жизни. Все это было где-то там, ожидая его. Он непременно вернется к сценам своего детства, за приготовленный к завтраку стол в квартире неподалеку от Градчан, к восточному великолепию раздевалки в «Милитар унд Цивилшвиммшуле»; не туристом на руины, а совершенно реально; не посредством какого-то колдовства, а самым что ни на есть обыденным образом. Это убеждение вовсе не было чем-то рациональным, и даже не то чтобы Джо всерьез в это верил, однако невесть как оно все же там было подобно какой-то ранней и весьма фундаментальной ошибке в понимании им географии (вроде твердой уверенности, что Квебек лежит к западу от Онтарио), которую никакой объем последующего исправления или опыта никогда не мог до конца стереть. И теперь Джо осознал, что именно такая разновидность совершенно безнадежного, но неустранимого убеждения лежала в самом сердце его неспособности потратить деньги, скопленные им за все эти годы в Кредитном союзе сценических работников Ист-Сайда.