Он сказал мне:

— Я так понимаю, что вечером вам с Люси предстоит выход в свет. Ты что, собираешься быть в смокинге и с этим вороньим гнездом на голове? Отправляйся-ка в парикмахерскую! И вообще — отдохни. Опять где-то всю ночь куролесил? Бери машину и уматывай. А за мной дядя Арти заедет. Кто это так тебя измочалил? Похоже, не Люси, а та, другая. Слушай, уезжай ты, ради Бога, не мозоль глаза! А то даже непонятно — устал ты или совсем отупел.

Все наше семейство Саймон подозревал в некой умственной недостаточности, делая исключение лишь для себя; в минуты раздражения это прорывалось, и я становился мишенью для его упреков и неодобрения.

Не заставляя себя упрашивать, я стрелой помчался домой. Взбежав по лестнице, я наткнулся на Кайо Обермарка — тот выходил из туалета с мокрым полотенцем, предназначенным Мими. Вид у него был крайне взволнованный. Глаза, и без того большие и казавшиеся еще больше за стеклами очков, теперь совершенно вылезали из орбит, рот искажала гримаса озабоченности. Лицо потемнело не то от грязи, не то от небритой щетины.

— По-моему, ей плохо, — сказал он.

— Кровотечение?

— Не знаю. Но она вся горит.

«Видно, ей совсем уж невмоготу, — подумал я, — если она призвала на помощь Кайо». Я угадал: так оно и было.

Мими выглядела возбужденной — много и оживленно говорила и даже острила, но чувствовалось в этом что-то фальшивое, не вяжущееся с выражением ее глаз. В тесной комнатке было жарко и душно, скверно пахло затхлостью и чем - то тошнотворным, угрожающе напоминавшим гниение.

Я разыскал Падиллу, и он завернул к нам из своей лаборатории, принеся жаропонижающее и советы специалистов - физиологов, с которыми успел переговорить. Мы стали ждать, когда спадет жар, но лекарство не действовало, и, чтобы не поддаваться панике, я согласился сыграть в рами. Падилла, сызмальства умевший ловко считать, выигрывал партию за партией, и мы резались, пока рука моя еще удерживала карты. К вечеру, о приближении которого могли сообщить часы, но никак не сумерки, ибо сумерки никак не наступали, а в шесть было не темнее, чем в три, и хмурый день продолжался без конца, температура у Мими немного упала. Позвонила Люси и попросила меня приехать на час раньше условленного. Почуяв неладное, я спросил, в чем дело.

— Ни в чем. Просто постарайся быть к восьми и не опаздывать, — сказала она сдавленным голосом.

Время двигалось к семи, а мне еще предстояло бритье. Я наскоро справился с этой задачей и стал надевать смокинг, не прерывая совещания с Кайо и Падиллой.

— Есть большая вероятность, — рассуждал Падилла, — что он занес ей инфекцию. А если так, то оставаться дома — серьезный риск. Тебе надо отвезти ее в больницу.

Не дослушав, я в расстегнутой крахмальной рубашке кинулся к Мими:

— Мими! Надо ехать в больницу.

— Меня там не примут.

— А мы заставим их принять.

— Позвони — узнаешь.

— Не будем мы звонить, — вмешался Падилла. — Просто приедем, и все!

— А он-то что тут делает? — зашипела Мими. — Зачем тебе понадобилось посвящать в это кого ни попадя?

— Падилла — мой добрый приятель, и уж за это ты не беспокойся.

— Знаешь, что будет? Они станут выпытывать у меня имя доктора, выкручивать руки-ноги, чтобы я на него настучала. И что, по-твоему, мне тогда делать? Молчать как рыба?

Это прозвучало своеобразным бахвальством и намеком, что фискалить она не намерена.

— Теряем время! — буркнул Падилла. — Поехали!

Я одел ее в пальто, нахлобучил на голову шляпку, покидал в чемоданчик зубную щетку, расческу и ночную рубашку и, с помощью Падиллы стащив вниз к машине, усадил и укутал пледом.