Но я продолжаю сидеть – сидеть…

Кажется, я просто не знаю, что делать. Я разучилась принимать решения. Три с лишним года кто-то другой говорил мне, когда вставать, когда ложиться, когда мыться и что есть, – и вот теперь я будто бы в вакууме, не знаю, чего хочу.

– Полежи тут ещё немного, – говорю я ей и встаю, думая о том, что её нужно похоронить. А родители отыщутся, заберут тело.

Снова захожу на кухню, прихватываю нож на всякий случай и выхожу через прихожую в небольшой дворик, в котором мы всегда сидели. Тут так и стоят вокруг стола два железных стула с наручниками и один соломенный.

– Проклятый ублюдок!

А вон и окна моей темницы. Я знаю, что с кровати он меня не видит, как не видела его я, но всё равно отворачиваюсь.

Поднимаю глаза к небу – оно холодное, чёрное, с низкими кучевыми облаками, такое огромное. Обхватываю себя руками за плечи – это небо только моё сейчас, только моё! И мне не нужно ни с кем его делить. Я могу смотреть на него столько, сколько хочу, я могу замерзать, дрожать – и мне никто ничего не скажет.

Забор высокий, едва ли не до крыши. Машины во дворе нет. Пустые окна второго этажа, на котором я никогда не была.

Я зябну, но хожу по двору туда-сюда, непривычно легко, без позвякивания цепи, этот поводок никогда не позволял мне подойти к забору вплотную. Сейчас я подхожу, поднимаю голову, и… плечи напрягаются… Что? Что такое?

С этого ракурса я вижу другой край дома, который раньше не видела никогда, окна на втором этаже – и в них горит свет.

Там кто-то есть? Там кто-то ещё живёт?

«Убирайся отсюда, убирайся! – орёт мой внутренний голос. – Просто – беги! Куда угодно, к шоссе, к людям. Беги!»

Выскакиваю за калитку… Стой!

А вдруг там кто-то привязанный? Такой же пленник, как и ты?

Я вспоминаю, как боялась, что с моим мучителем что-то случится и тогда подвал окажется моей могилой. И если там есть пленник, то он умрёт, ведь Владимир заперт.

Чёрт! Мне не хочется туда идти, но я не могу не пойти. Сжимаю в руке нож и иду.

Темно, но не кромешно – облака не дают ночи сгуститься до непроницаемости.

Обхожу дом по периметру и с удивлением обнаруживаю другую калитку, другие ворота и другой двор – он больше, здесь стоят два «Мерседеса». Один серебристый и новый, на котором он привозил Машу, а второй – тот старенький, на котором он когда-то забрал меня.

Тишина. На втором этаже всё так же горит свет. Деревянное крыльцо в три ступеньки. Я подхожу к двери и замираю, держа нож в складках юбки, прислушиваясь – шум голых веток, и больше ничего, в доме никакого движения. Выдыхаю и рывком открываю дверь.

Дверь подалась легко – почти незаметная калитка в огромных деревянных воротах. Глеб удивился отсутствию препятствий, он ожидал, что сейчас ему придётся бороться со страшной невиданной охранной системой, но всё оказалось легко. Слишком легко. И это его насторожило.

Пистолет наготове.

Седой инструктор худо-бедно научил его пользоваться оружием, но, конечно, до бывалого «коммандос» ему всё равно далеко.

«Куда я лезу?!» Страх остался где-то за спиной, он медленно шёл по двору, осматриваясь, отмечая наличие камер то тут, то там. Из дома не доносилось ни звука, только голые ветки шумно перемешивали ночной ветер.

Дверь в дом тоже оказалась не заперта.

«Ерунда какая-то». Напряжения прибавилось. Он вошёл в небольшую, слабо освещённую прихожую.

– Есть кто живой? – громко спросил Глеб, и собственный голос показался ему совсем не громким, а жалким и неуместным в этом чужом доме.