Елена вернулась из раздумий:

– Что?

– Я говорила, что Лялька любого уболтает. – Кира обратилась к дочери: – Не скачи так! Да, поедем, поедем, – и потом Елене: – к девяти?

Елена посмотрела на часы – без пятнадцати шесть.

– Приезжайте раньше, к семи – началу восьмого.

– Хорошо.

– Поцелуй там эту хитрую мордашку.

– Поцелую. Пока.

– Пока.

Март подползал к концу, зима то сдавала, то отвоевывала позиции. И сегодня был как раз снежно-морозный вечер.

Елена куталась в просторный пуховик. Ушли в прошлое женственные приталенные пальто, юбки и каблуки, на смену им пришли стильные мешковатые куртки, джинсы, длинные шарфы и удобные ботинки. И эта одежда шла ей чрезвычайно.

Правую мочку аккуратно срезали, предлагали сделать пластику и восстановить ухо полностью, но Елена решила оставить как есть.

Никто не знал, сколько ей пришлось преодолеть, чтобы вернуться хотя бы к видимости прежней жизни. Ей прописали антидепрессанты, к которым она не притрагивалась, но договорилась сама с собой, что если станет совсем плохо, то начнёт принимать.

Они с Кирой вернулись в свою квартиру, но «как раньше», конечно, не стало, да и не могло стать. Елена убрала ночники и маленькие лампочки, спала с приоткрытой дверью, не закрывала на ночь шторы, не притрагивалась к алкоголю и всегда ела с вилкой и ножом.

Елена понимала, что прошлого не вернуть, ей просто снова хотелось научиться надеяться, чем-то вдохновляться и просто жить.

И… Глеб…

До Васильевского она доехала быстро, пробки начнутся где-то через полчаса. И из машины набрала номер Глеба:

– Привет. Скоро буду.

– Хорошо.

Елена знала, что ему нужно время для того, чтобы дойти до двери. После двух операций восстановление шло медленно.

Первый ножевой удар – операция по удалению части толстой кишки. Вторым ударом она достала через кишечник до спинного мозга, пострадали нервы, и теперь Глеб немного подволакивал правую ногу. Врачи обещали восстановление, но, возможно, не полностью и уж точно не быстро.

Елена вошла, бросила короткое «привет» и сразу отправилась на кухню. Открыла холодильник.

– Ты опять ничего не ел?! – Она обернулась к Глебу.

– Лен, хорош, – он показался в проёме и устало помотал головой, – ты мне не мать.

Она закусила губу:

– Ну, так ты не веди себя как подросток. Нужно есть.

– Это тебе нужно, чтобы я ел, – возразил он.

– Ладно, пусть портится. – Елена начала выгружать из объёмной сумки новые контейнеры с едой.

Он подошёл ближе и дотронулся до её руки:

– Лен… не надо.

– Что? – Она ощетинилась и отдёрнула пальцы.

– Не надо, – тихо, но весомо повторил он.

– Глеб, послушай…

Прошло почти полгода с тех пор, как Елена вернулась в Петербург.

Владимира Левашова поместили в закрытое психиатрическое отделение, и через полтора месяца он покончил с собой: задохнулся в подсобке в надетом на голову пакете.

Елене было его не жаль.

Мама Маши Зайцевой, Ольга Викторовна, приехала из Барнаула хоронить дочь на дальнем кладбище Петербурга, хотела встретиться с Еленой, но она на похороны не пошла – видеть эту убитую горем женщину у неё не было сил.

Глеба вытащили с того света, ножевые ранения были серьёзны. Елена, будучи сама раненой, настояла, чтобы везли его не в ближайшую больницу, а в лучшую клинику и оперировали у знакомых врачей, которым она успела дозвониться.