Изменить размер шрифта - +

Но кто-то потрудился здесь отверткой. Сейчас лишь лучи света вливались через четыре бортовых иллюминатора. И больше абсолютно ничего не было. Весь интерьер оказался демонтированным, до самого корпуса.

Точнее, до того, что осталось от изношенного корпуса.

Я находился как бы во чреве кита. С обеих сторон простирались великолепные реброподобные кривые шпангоута. Ручеек грязной трюмной воды в опрокинутой стрелке свода основания киля отражал свет бортовых иллюминаторов.

Я положил руку на шпангоут. Горбыль сосны четыре на шесть. Его поверхность покрывали трещины, расходящиеся лучами, как на оконном стекле. Она крошилась, словно сухой торт.

Отражения были волнообразными из-за кривых неровностей обшивки. А причина последнего заключалась в том, что металлические болты и заклепки, фиксирующие обшивку на ребрах, подверглись коррозии и расширили отверстия, через которые они проходили, ослабив крепеж и позволив обшивке изогнуться. Потому-то и вода струилась внутрь, а пустоты за роскошной панельной обшивкой зарастали гнилью, споры которой размножались и кишели во влажном воздухе, стремительно наполняя его сильным специфическим запахом плодящейся сыпучей трухи. «Лаура» оказалась не столько суперяхтой достоинством в два миллиона долларов, сколько грудой отсыревших дров, тянувшей разве что на пару тысяч фунтов стерлингов.

Существовала лишь одна причина, по которой эту кучу дров покрыли слоем свежей краски: получить на нее страховой полис как на суперяхту и выйти в открытое море.

И потопить судно.

Я подхватил жестянку с краской и шагнул назад в открытую дверь, предвкушая, как позвоню господину Марселю Боннару и как долго буду говорить с ним.

Что-то звякнуло на корме. Я похолодел. Послышались шаги и веселые голоса. Кто-то у люка попросил у кого-то еще ключ. Мне был знаком этот голос. Он принадлежал Бобби, бутылочному блондину, вливавшему мне в горло джин на боне «Королевской флотилии».

Но там, наверху, был еще некто, смеявшийся от предвкушения каникул в южной Франции и возможности покататься на большой красивой яхте ради всевозможных удовольствий и солнечных ванн и понаблюдать за спуском на воду претендента на Кубок Америки.

Фрэнки!..

Меня прошиб пот. Я шагнул обратно в дверь, в пустоту, где прежде располагались носовые каюты судна, закрыл ее и запер своей проволочкой. Сидя на прогнившей обшивке в зловонии грибков и трюмной воды, я слышал шлепки ног по прогнившей палубе, пыхтение запускаемого двигателя и скрежет швартового каната, поднимаемого на борт воротом.

Мы направлялись в море. Стараясь ступать как можно осторожнее, я пробрался через шпангоут к бортовому иллюминатору и приник к нему.

Там, на спусковом слипе, меж лодками, подобно муравьям, копошилась толпа. На раструбах медных инструментов духового оркестра сверкало солнце. Над толпой возвышалась стройная мачта, сплошь усеянная сигнальными флажками. Она шевельнулась и заскользила, ускоряясь, вдоль слипа в свободное пространство меж людьми. Столб белой водяной пыли взлетел при ударе яхты о воду. Мой демонтированный отсек внезапно наполнился резким звуком далекого горна. Выстрелила пробка шампанского. На палубе топала ногами и веселилась Фрэнки.

«Только не топни слишком сильно», — подумал я.

Бортовой иллюминатор отвернул от слипа. Мимо проносились пришвартованные к бону яхты.

Топот на палубе усилился, послышался грохот парусины и щелканье лебедки. Подняли грот. Затем последовали серии хлопков послабее. Три фока. Шпангоут накренился под моей ногой. Древесина застонала: это был усталый стон дряхлой яхты, возжелавшей смерти.

Меня охватило беспокойство. Ведь чем дольше яхта находилась бы у бона, тем реальнее была опасность, что кто-нибудь раскроет этот, маленький источник дохода Креспи. А потому не исключено, что именно сегодня судну предназначено затонуть. Но если так, то почему Фрэнки на борту?

«Будь благоразумен, — сказал я себе.

Быстрый переход