— Тысяча или около того! — презрительно оборвал Фредерик. — Прошу прощения, мэм, но ничто не может быть более очевидным для меня, чем факт, что вы сказали что-то — неумышленно, полагаю, — и произвели всю эту кутерьму. Ибо я считаю это кутерьмой. Хорошенькая сложится ситуация, когда весь свет заговорит — а он заговорит, когда правда выйдет наружу, — что вы навязали обществу самозванку!

Это страшное предположение перевесило в уме леди Бридлингтон несправедливость всех остальных замечаний ее сына. Она сильно побледнела и воскликнула:

— Что же делать?

— Можете положиться на меня, мэм, я сделаю все возможное, — ответил Фредерик. — Как только представится возможность, я выскажусь в таком духе, что не представляю, откуда могла пойти такая молва.

— Полагаю, тебе следует так поступить, — согласилась его мать, поколебавшись. — Но умоляю, Фредерик, не ставь в известность весь свет, что тебе известно об этом деле! Тебе же нет никакой нужды входить во все подробности обстоятельств этой бедняжки!

— Это было бы неуместно с моей стороны, мэм, — ответил Фредерик с горячностью. — Я не несу ответственности за ее приезд в Лондон! Должен заметить вам, мама, что это вы занимались тем, чтобы пристроить ее подходящим образом, — и так неблагоразумно! Уверен, у меня нет предубеждений по поводу ее шансов на замужество. А так как вы намерены держать ее при себе, пока кто-нибудь не сделает ей предложения, я буду счастлив увидеть ее замужем так скоро, как только возможно!

— Мне кажется, ты слишком разошелся! — произнесла леди Бридлингтон, разражаясь слезами.

Ее душевное равновесие было грубо нарушено. Когда Арабелла внезапно вошла в комнату, она все еще вытирала глаза и нюхала успокоительное. В крайнем испуге Арабелла попросила рассказать ей о причине неприятности. Леди Бридлингтон, довольная проявлением внимания, благодарно пожала ей руку и без раздумий высказала все свои огорчения.

Опустившись на колени возле ее кресла, Арабелла слушала в удрученном молчании, ее ладонь безжизненно лежала в руке леди Бридлингтон.

— Это так дурно со стороны Фредерика! — заключила леди Бридлингтон. — И так несправедливо, уверяю тебя, дорогая, я ни одной душе не сказала ни слова! Как он мог только подумать, что я поступила так? Надо быть совершенно безнравственной, чтобы пустить такой лживый стух, и глупой, и вульгарной, и это так отвратительно! Почему только Фредерику вздумалось, что я могу так забыться в отношении приличий, не могу понять!

Арабелла поникла головой; чувство вины и стыд душили ее, она не могла говорить. Леди Бридлингтон, не поняв ее замешательства, испытывала угрызения совести от того, что так беспечно проявила откровенность, и продолжала:

— Я не должна была говорить тебе это! Во всем виноват Фредерик, и осмелюсь утверждать, он все преувеличивает, он всегда так делает! Ты не должна расстраиваться, дорогая, ведь даже если бы все было правдой, глупо предполагать, что такие люди, как мистер Бомарис, или молодой Чернвуд, или великое множество других, кого я могу назвать, хоть на волос заботились бы, богатая ты девушка или бедная! И Фредерик наведет во всем порядок!

— Как он сможет это сделать, мэм? — осмелилась спросить Арабелла.

— О, когда он заметит недоверие, то найдет доводы, чтобы рассеять смешные слухи! Ничего особенного, просто высветить истину! Мы не должны этим заниматься, и я сожалею, что заговорила с тобой об этом.

Всем сердцем Арабелла жаждала мужества, чтобы признаться во всем.