Когда мы завернули за угол, я заметил того самого одинокого ночного странника, за которым я следил чуть раньше. Он смотрел, задрав голову, на стену, а потом начал карабкаться по ней наверх. Я узнал его сразу – по неуклюжести, а когда капюшон упал с его головы и луна осветила его лицо, последние сомнения у меня улетучились: эти прекрасные черты лица и копна черных как ночь кудрей могли принадлежать только одному человеку на свете.

Моему кузену Ромео.

Я еле устоял перед искушением позвать его по имени и предупредить об опасности: я ведь хорошо помнил про ножи наверху, а он не был готов к такого рода испытаниям… но оказалось, что я его недооценивал: он долез до верха и, осторожно и искусно балансируя, преодолел препятствие с изяществом, которого я даже не подозревал в нем. Возможно, мой кузен все-таки научился у меня кое-чему.

– Ромео! – внезапно взревел Меркуцио.

– Да тихо ты! Он уже перепрыгнул через стену сада…

– Нееет, он приземлился в чьей-то постели, но чья это постель?! – Меркуцио больно ткнул меня в грудь указательным пальцем. – Я буду заклинать его, как старая ведьма, но тссс! О ведьмах ни слова… Ромео! Шутка ли! Сумасшедший обожатель!

Он кричал слишком громко – очень громко, и я потащил его вперед, преодолевая его сопротивление. Он упирался пятками и бормотал себе под нос какие-то бессмысленные отрывочные фразы, которые я едва слышал: «Бедняга мертв… и я должен заклинать его. Заклинаю тебя ясными глазами Розалины, ее высоким лбом и нежными губами, ее красивыми ступнями, стройными ногами и шелковыми бедрами, и прочей нежной плотью…»

– Успокойся же! – разъяренно прошипел я и прижал его к стене с такой силой, что он стукнулся головой об камень. – Ради Бога…

– Яви же нам свой светлый лик… Ромео! – Глаза Меркуцио блестели лихорадочным блеском, лицо у него было восторженное и возбужденное, как будто он и правда думал, что вся эта его нелепая болтовня – настоящее колдовство, как будто он верил в ведьм и заклятия. – Заклинаю тебя – явись!

У меня не было выбора, потому что я уже слышал быстро приближающиеся шаги сторожей Капулетти. Я зажал ладонью ему рот – он мог теперь только мычать. Когда сторожа завернули за угол и уже приближались к нам, я с силой ударил кулаком в живот Меркуцио, и он изверг все выпитое им вино мне на сапоги.

Я поймал его, когда он осел, и по-прежнему старался не выходить из тени: его лицо было достаточно надежно закрыто капюшоном, а вот я был слишком хорошо знаком Капулетти.

– Простите, – сказал я, хотя это слово далось мне нелегко. – Мой друг… он перебрал вина. Прошу прощения, добрый господин, нижайше прошу прощения…

– Дурень! – произнес самый высокий из трех гвардейцев и пнул Меркуцио так сильно, что тот все-таки упал, словно мешок с картошкой. – Нализались, болваны! Уносите-ка свои вонючие задницы отсюда, а не то я вам их сейчас отрежу!

– Простите, синьор, прошу прощения… – бормотал я, пятясь и таща за собой волоком Меркуцио, который все еще не мог встать на ноги. Капулетти стали кидать в нас камни, один из них угодил мне в спину, удар был довольно ощутимый – достаточный для того, чтобы остался синяк размером с кулак. Я рассудил, что лучше мне не связываться с ними, чтобы не было хуже, а то мне бы еще и ребра поломали. Меркуцио хранил молчание, только стонал и охал, до тех пор, пока мы не свернули за угол, а там он с силой оттолкнул меня.

– Ты побил меня! – сказал он, точнее, проныл, как обиженный ребенок.

– Я спас тебе жизнь, – ответил я.