|
Я заплатил в три раза дороже за имбирные пряники к столу Монтекки, хотя пряники были нам совсем не нужны, но зато стал обладателем ценной информации о том, что брат Лоренцо действительно проходил мимо примерно час назад. Я двинулся в направлении, которое пальцем указал мне лавочник, и вышел к другой лавке, где тоже что-то купил в обмен на сведения. И таким образом я постепенно оказался возле маленькой лачужки на берегу реки… скромное убежище монаха, не больше кельи в монастыре. Внутри места хватало только для узкой постели, нескольких кувшинов вина и половины круга сыра на столе; здесь не было ни комода, ни шкафа для одежды, ни каких-нибудь безделушек – ничего, что имело бы хоть какую-то ценность. Распятие на стене было грубым, но солидным.
Его нигде не было видно… но взгляд мой все же кое за что зацепился, когда я уже закрывал за собой дверь. В льющемся из окна свете я вдруг заметил какой-то отблеск, блик, который показался мне настолько чуждым обстановке всей этой комнаты, что я невольно замер на месте. А потом подошел, поднял то, что отбрасывало блик, и поднес к глазам. Это была жемчужина – одна из тех, в которых делают маленькое отверстие, чтобы потом пришить к одежде: она все еще болталась на длинной нитке. Она была маленькая, такая, какую знатная молодая женщина могла бы пришить себе на платье или вставить в прическу. Это была всего-навсего одна маленькая жемчужина, и объяснений ее появлению в это комнате могло быть множество. Но… У меня было только одно объяснение, когда я вертел в пальцах эту гладкую, теплую горошинку. Джульетта Капулетти. Она была здесь, в этой лачуге монаха. А раз она была здесь – значит, здесь был и мой кузен Ромео. Я опоздал. – Синьор, – произнес Бальтазар у меня за спиной. Его голос звучал напряженно и мрачно. – Синьор, монах возвращается. Я кивнул. Выражение лица у меня было тяжелое и хмурое, и Бальтазар поспешил ретироваться обратно к стене. Рукой он взялся за дубинку и выглядел растерянным, но готовым идти за мной туда, куда я его поведу. Несомненно, он молился о том, что ему не пришлось участвовать в убийстве монаха, но в этот момент, ослепленный яростью и ненавистью, я не думал ни о своей душе, ни о его. Я думал только о том, что не должен допустить, чтобы наш маленький мир обрушился и погреб нас под своими останками. Брат Лоренцо увидел меня, и его пухлое лицо на миг застыло а потом приняло отсутствующее выражение, когда он закрывал дверь за собой. – Господин Бенволио, – сказал он. – Что привело вас сюда? Я перекатывал жемчужину по ладони вперед-назад. Его виновность была очевидна, но он сунул руки поглубже в необъятные рукава своей сутаны и сложил их, словно бесстрашный мученик. – Неужели ты не понимаешь, что из всего это выйдет? – спросил я. Я говорил тихо и угрожающе, и он это заметил, но не подал виду. – Мир, если позволите, – ответил он. – Монтекки и Капулетти слишком долго заливали кровью улицы этого города, ведь и ваш отец тоже погиб от… – Ты предал нас. – Я никогда не был ни на чьей стороне – только на стороне Господа, сын мой. Эта любовь так сильна, что если бы я отказался венчать их – все произошло бы без Божьего благословения, но произошло бы все равно – в этом нет ни малейшего сомнения. Вы предпочли бы, чтобы я отказался и позволил совершиться греху? – Вы сказали свое слово, святой отец. Но я пока еще могу остановить это безумие. Где они? – Я не скажу. – Где?! – Я схватил его за плечи и уставился прямо ему в глаза, и он вздрогнул. – Он мой кузен, он мне ближе, чем брат, и я не хочу, чтобы он напоролся на меч Тибальта! Так что скажите мне, каков был их план и где они собирались закрепить свой союз физической близостью, и побыстрее! Его взгляд, который он бросил на меня, был очень печальным, как будто он жалел меня в этот момент и в то же время понимал, что я могу причинить ему вред. |
