– Совсем не всегда, – ответил я. Не стоило продолжать этот разговор, но она сама хотела этого. – Разве боль вы видели, когда заглянули за полог постели вашей кузины?

Она отвела взгляд в сторону, щеки у нее вспыхнули.

– Я… не думаю.

– Тогда чего вы боитесь?

– Погибнуть. Потерять себя. Проиграть.

– В этой битве могут проиграть обе стороны. – Я теперь был очень близко к ней, опасно близко. – И победить могут обе. Я знаю.

– По опыту.

Я слегка улыбнулся.

– Я не ребенок. Мужчины должны разбираться в некоторых вещах.

Ее губы были полуоткрыты, глаза расширены, и я хотел… я так отчаянно хотел поцеловать ее, попробовать на вкус ее сладкую манящую смуглость… но сделать это означало пропасть – погибнуть, как погиб Ромео. А я не готов был, вернее, не совсем готов был променять на это душу.

Но я был очень, очень близок к этому.

Я усилием воли заставил себя отодвинуться от нее, и я увидел в ее глазах виноватое облегчение, когда она тоже отодвинулась.

– Я поверю вам, – сказала она, вкладывая в свои слова гораздо больше смысла, чем могло показаться. – А как вы собираетесь отсюда выбираться?

– Ну, может быть, как Клеопатра, закатанным в ковер?

– К сожалению, у меня нет ковра подходящего размера, который скрыл бы вас с головой. – Мы вернулись на твердую почву, и она даже смогла улыбнуться. – В саду слишком мокро – вы наследите там, и эти следы выдадут ваше присутствие.

– Я пройду через черный ход, через дверь для слуг, так же, как и пришел, – сказал я и, нырнув под ее кровать, вынырнул с ночным горшком в руках. Она охнула, на этот раз с веселым смущением. – Мне приказали помыть ночные горшки, между прочим. Но не волнуйтесь, я не стану забирать его с собой. Я оставлю его там, где ваши слуги смогут его найти.

– Вы не можете… – Я поднял горшок вверх с победным видом, и она расхохоталась, не выдержав. – Вы сумасшедший, вы знаете об этом?

– Может, это и сумасшествие, но это зато точно сработает. – Я слегка поклонился. – К вашим услугам, синьорина.

– Я бы вас ударила, если бы у вас в руках не было этого…

Я поставил горшок на пол.

– Прошу вас, ударьте меня. Я заслужил это.

Она подалась вперед и занесла руку, но когда ее рука опустилась – это вовсе не была пощечина, это было нежное прикосновение, и потом…

Потом я пропал.

Я уже целовал ее раньше, но тогда это было мельком, на бегу и без всякой нежности – это был прощальный, отчаянный поцелуй, мы оба знали, что больше никогда не увидимся, мы вложили в тот поцелуй всю горечь, все боль этого знания… а сейчас все было по-другому: сейчас в нашем поцелуе было все, что могло бы быть между нами, что должно было бы быть между нами и чему никогда не суждено было произойти. Это было безумие, это было волшебство, и в какой-то момент я понял с фатальной ясностью, почему мой кузен принес и свою жизнь, и наши жизни в жертву своей любви. И если это было колдовство – тогда мне начинало нравиться это колдовство.

У Розалины Капулетти был вкус моей мечты. И теперь я понимал, что она действительно моя мечта.

Не знаю, как ей удалось найти в себе силы, но она сделала шаг назад… от меня. Я видел, что она сильно побледнела, что ноги ее практически не держали, что у нее явно кружилась голова, а движения стали странно неловкими. Я видел, как сильно она сжимала кулаки, словно собиралась наказать самое себя за свой грех.