– Очень жаль, – заметил я. – Потому что никто больше его отца этого не заслуживал, – я сверлил женщину немигающим взглядом. – Продолжай.

– Он… он думал, что это виноваты Капулетти, синьор, а Капулетти – это ваши кровные враги. Он хотел отомстить им.

– Но почему же он говорил «на оба ваши дома»?!

– Потому что… – женщина колебалась, потом покачала головой. – Потому что мы накладывали проклятие на Капулетти, но при этом говорили: «дом того, кто предал нас». Так что если это были не Капулетти, кто-то другой…

– …Тогда проклятие падает на нас обоих, – закончил я и сцепил похолодевшие пальцы.

Какая нелепая путаница, и сколько она принесла боли и страданий!

– Как отменить действие проклятия?

– Отменить, синьор? – Она, казалось, была поражена и испугана этим вопросом.

– Да, отменить, чтобы больше не было смертей из-за него, совсем отменить! – Я схватил ее за плечи и заставил взглянуть мне в глаза: она вздрогнула, а я вспомнил, что они у меня непривычного для большинства цвета. Впрочем, все равно – я ведь и сам был на волосок от гибели из-за этого проклятия. – Как это сделать?!

– Если я скажу вам… тогда вы будете знать, как наложить проклятие на меня, – сказала она еле слышно.

Брат Лоренцо побледнел и перекрестился – теперь он наконец отчетливо понял, что связался с настоящей ведьмой.

– Вы должны поклясться, что не будете наказывать меня за это. Я делала только то, о чем просил Меркуцио.

Я уже терял терпение, у меня руки чесались выбить из нее все силой. Женщина, должно быть, увидела это на моем лице, потому что вздрогнула и зачастила:

– Оно складывается из трех частей, и каждую нужно уничтожить отдельно.

– Какие еще три части?

– Вера, разум, плоть, – проговорила ведьма и огляделась по сторонам. – Вы видели ту часть, что символизирует собой плоть, – я сама ее рисовала.

Те письмена чернилами, что я мельком видел на груди Меркуцио.

– Буквы на коже, – уточнил я, и она кивнула. – Его смерть отменила их действие?

– Да. Эта линия уже пресечена.

– А остальные?

– Синьор, пожалуйста…

На этот раз я угрожающе выставил кинжал вперед:

– Спрашиваю последний раз: что насчет остальных? Вера и разум?

– Про разум… он писал сам, своей собственной рукой, – ответила она очень тихо. – А вера… она на четках. На четках моего кузена, которые Меркуцио забрал из его могилы.

– Как это?! – Брат Лоренцо, казалось, был потрясен этим фактом. – Я сам хоронил мальчика, и четки были у него в руке… – Он побледнел еще больше и снова перекрестился. – Боже милосердный, неужели Меркуцио осквернил могилу?!

– Он просто раскопал могилу и взял четки, – сказала она. – А потом закопал ее снова, с любовью. Это не осквернение, святой отец…

– А как же это еще называется?! – возразил тот.

А я не мог отделаться от мысли о том, как Меркуцио крадется в лунном свете к могиле своего друга и раскапывает ее… не боясь отравиться трупным ядом от разлагающегося тела… Я даже представить себе не мог, что горе его и ненависть были настолько сильны… настолько сильны.