– И я никогда не перестану сражаться за него, – произнес Меркуцио все тем же глухим, бесчувственным, мрачным голосом. В его голосе не было слышно смирения и признания своего поражения – напротив: это была констатация факта, настолько убедительная сама по себе, что она не требовала уже никаких дополнительных интонаций. – Я найду того, кто выдал его. И я отомщу. Я отомщу, даже если сам дьявол встанет между нами и попытается мне помешать.

Я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки: я понимал, что он говорит серьезно. Он будет, словно терьер, рыть землю носом, пока не выгонит из норы крысу и не уничтожит ее.

Но этой крысой была моя сестра. А за ней стояла моя бабушка.

Его врагом были Монтекки.

Над нами нависла огромная беда, и я чувствовал ее неотвратимость, как чувствуешь дыхание надвигающейся бури. «Лучше бы отец отослал его из города», – подумал я. Это была ужасная, предательская мысль, но это было правдой.

– Давай-ка. – Ромео подставил Меркуцио свое плечо, чтобы помочь ему встать. – Хороший кубок вина, постель и холодные компрессы для твоих ран ждут тебя.

– Из тебя получилась чудесная мамочка, Ромео, – проговорил Меркуцио и засмеялся.

Его смех был ужасен – как будто камни гремели в пустом кубке, но он смолк, как только Меркуцио устало опустился на постель. Я принес вина, а Ромео – компрессы. Когда я вливал вино в разбитые губы моего друга, он схватил меня за запястье и крепко сжал.

При этом он даже не заметил, что причиняет боль себе и мне:

– Умоляю тебя, Бенволио, не оставляй меня сегодня ночью одного, а то я могу счесть кинжал лучшим другом, чем ты.

– Ты часто говаривал, что мои шутки острее, чем любой кинжал, – ответил я и выдавил из себя улыбку, хотя не думал, что он сможет увидеть ее через свои распухшие веки. – Так что нет никакой нужды совершать столь невыгодный обмен.

– Мы никогда не оставим тебя, – быстро вмешался Ромео. – Я даю тебе слово Монтекки.

Он сказал это с такой искренностью, что я вздрогнул. Какую цену теперь имеет слово Монтекки?

– Я скорблю вместе с тобой, Меркуцио.

– Скорбишь… – повторил Меркуцио и медленно, тяжело вздохнул. – Скоро, очень скоро будет много скорби, столько, что в Вероне не останется никого, кто не отведает этого горького напитка из слез, отчаяния и ненависти.

– Давай подумаем об этом завтра. – Голос Ромео звучал испуганно, и мне тоже было страшно. – Сегодня тебе надо отдыхать и поправляться.

– Завтра и все дни потом, – согласился Меркуцио. Он снова вздохнул, как будто испуская дух, и слабо и жалобно охнул, когда Ромео прижал холодный компресс к его разбитому глазу. – Все завтра. Мои враги – завтра, кровь – завтра, несчастье – завтра. А сегодня принадлежит мертвым.

Я дал ему выпить немного вина и смотрел, как дрожь, которая била его тело, потихоньку стихает и он расслабляется на мягких перинах. Когда наш друг наконец уснул, Ромео взглянул на меня и спросил тихим шепотом, чтобы не разбудить Меркуцио:

– Как ты думаешь, это Капулетти виноваты в том, что произошло с ним?

Он не мог слышать обвинений Вероники и сам додуматься до такого не мог – он видел только, что мы ссорились.

– Я думаю, кто бы это ни был – скоро это выяснится, – ответил я.

Я ненавидел свою сестру, боялся этой эгоистичной, холодной дряни, но все же в ней текла моя кровь, она была членом моей семьи. Я должен был лгать о ней. Я должен был лгать, чтобы защитить семью Монтекки и чистую, невинную душу Ромео… и все же я не смог заставить себя соврать.