Сейчас я заметил, что мы с Макином были одного роста, а он считался высоким мужчиной. Но через годик ему придется задирать голову, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Иногда тебе почти удается обвести меня вокруг пальца. В этом ты мастак, Йорг. — В его голосе чувствовалась усталость. В уголках глаз появились паутинки морщин. — И вовсе мы с тобой не старые друзья. Всего каких-то три года назад, немного больше, тебе было десять. Десять! Может, мы и друзья, не буду спорить, но разве «старые»? Тут ты сплоховал.

— Тогда в чем же я преуспел? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Превосходно справляешься со своей ролью. Сумел благодаря интуиции не впустую потратить годы скитаний. Смекалка заменила тебе опыт.

— Ты полагаешь, обладать здравым умом может только взрослый? — продолжил я.

— Думаю, тебе стоит подольше пожить, чтобы по-настоящему понять человеческое сердце. Переделать много разных дел, иначе не узнаешь истинную цену денег, а уяснив, не станешь транжирить с такой легкостью. — Макин повернулся и посмотрел на отставших братьев, приближающихся к нам.

Цепочку замыкал только что взобравшийся на вершину Райк, темный силуэт на фоне бледного рассветного неба. За ним ползли тучи, извивающиеся полотнища, смесь темно-синего и пурпурного. Тучи ползли на запад. Концы повязок на плече и на лбу Райка трепетали на легком ветру.

Я почувствовал прикосновение, словно шепот призраков, — оно было холоднее ветерка.

Макин повернулся, чтобы продолжить путь.

— Постой… — Теперь я различил крики. Ужас тех, кто уже мертв.

Звука не было, но гора Хонас приподнялась, подобно вздохнувшему гиганту. Под ней полыхнуло вырывающееся из разломов кровавое зарево. В одно мгновение гора исчезла, исторгнув вращающийся по спирали ад. И где-то внутри этого вихря проносились все без исключения камни Красного Замка, начиная от самого глубокого подвала и кончая самой высокой башней.

Яркое сияние затмило утренний свет, залив белизной землю. Райк тенью мелькнул на фоне ослепляющего неба. Я почувствовал горячий поцелуй далекого неистовства, словно солнечный ожог на щеках.

То, что вспыхнуло так ярко, долго светить не может. Вспышка погасла, оставив нас в полумраке, таких потемках, которые обычно предшествуют шквалистому ветру при грозе. Я увидел ее вестников, зарождающиеся вихри, движимые вперед в яростном порыве. Наблюдал, как они стелются по земле, подобно бурунам от брошенного в озеро камня, разлетающиеся с немыслимой скоростью серые кольца там, где горная порода превратилась в пыль. Небо пошло рябью, теперь тучи-полотнища с треском колыхались на ветру.

— Господи Исусе. — Макин так и остался стоять с открытым ртом, хотя сказать ему было уже нечего.

— Бежим! — Казалось, голос Барлоу доносится издалека.

— Зачем? — Я широко распахнул руки, приветствуя разрушения. Нам некуда бежать.

Я видел, как попадали братья. Время замедлило свой ход, застывающая кровь медленнее пульсировала в венах. Сильный порыв ветра сбил всех с ног в промежутке между двумя ударами моего сердца. Райк свалился первым, скрылся под серой пеленой, дитя в сравнении с волной океанского прибоя. Обжигающий ветер ударил по ногам. Я почувствовал, как сквозь меня чередой проходят мертвецы, и снова ощутил горький привкус крови некроманта.

Я впервые парил в небесах, словно дым над местом бойни. Возлежал в прострации с отключенным сознанием. Этот покой был более глубоким, чем сон, пока…

— Ух ты! Браво! — Голос буквально врубился в меня, такой близкий, кого-то напоминающий. — «Сей блудный сын зиму войны, что сотня породила, в зной лета обратить сумел тотчас».