— Одного не поймешь, дуреха, — скорбно заметил Зубатый, в рассеянности пощипывая ее грудь. — У тебя выбора нету. Либо обретешь смирение, либо ждет тебя такая смерть, которая хужее нашей жизни, а это, сама представь, редко бывает.

— Но я предупреждала, Кузьма Витальевич. — Анита нашла в себе силы поддержать разговор, что было странно ей самой. — Говорила, ничего не получится.

— Дак я думал, шутишь… А сейчас тоже не получится? Вот пока ты в приготовленном виде?

— И сейчас не получится. Никогда не получится, Кузьма Витальевич.

— Почему?

— Господь Бог не попустит такого сраму.

Зубатый удовлетворился ее ответом. Сказал:

— Ага, значит, не попустит, — загасил сигарету об ее живот и удалился, раздумчиво покачивая головой.

Ожог от сигареты взбодрил ее ненадолго, хотя она к нему привыкла. Многие из нынешних посетителей использовали ее живот как пепельницу, видно, на «Зоне счастья» была такая мода в обращении с бунтарками. Ее живот дулся, весь саднил и горел, но это было терпимо. Она молилась неустанно. «Господи Иисусе, — умоляла, — забери к себе поскорее, ну, пожалуйста… Я могу терпеть, но зачем? Какой в этом смысл?» Молитвы, как и в прежней жизни, приносили облегчение, но не были вполне искренними. Анита немного лукавила: она еще не была готова умереть. Конечно, в ее теперешнем положении не было смысла, как, возможно, не было смысла вообще в ее появлении на свет. Уж слишком суров оказался последний росчерк судьбы, вдобавок застигший ее врасплох, но она не забыла, сколько прекрасных дней и ночей, какие изумительные упования остались в прошлом. Весы страданий и надежды пока колебались в примерном равновесии, и даже внезапный уход отца, похожий на предательство, не склонил ее сердце во тьму. В редкие минуты просветления, когда боль отступала, когда ее оставляли в покое, когда стихали голоса в коридоре (или в ее мозгу?), она понимала, что беда, нагрянувшая неизвестно откуда и не похожая ни на какие другие беды, известные ей прежде, может так же внезапно исчезнуть, раствориться в бликах окна. Мимолетны печали и радости земные, и это одно из самых важных знаний, к которому человек обыкновенно приходит с опозданием, а ей повезло, она осознала это в расцвете, лет, хотя и похожая уже на труп. Так стоит ли куда-то торопиться?

Анита не удивилась, когда увидела в комнате Никиту, потому что сперва приняла его за сон. Впечатление сна усиливалось тем, что Никита с ней не разговаривал, а сразу, болезненно морщась, начал распутывать руки и ноги, поддевая, подрезая веревки длинным, страшным ножом. Потом усадил на кровати и натянул на нее свитер и штаны. Она пыталась ему помогать, но у нее плохо получалось. Все тело было словно чужое, одеревенелое. Ей понравилось, как он с ней обращается, словно с куклой, но настораживало его молчание и какая-то суетливость, чего прежде за ним не замечала. Она спросила:

— Скажи, Никита, ты снишься или ты живой?

Он ответил негромко:

— Живой, живой… И ты живая… Где твое пальто?

Она показала на шкаф. Никита достал оттуда ее красивый собачий балахон и с изумлением его разглядывал.

— Это что такое?

Анита смущенно улыбнулась:

— Другого нет. Было раньше хорошее, теплое пальто, но его забрали.

Словно пушинку, он снял ее с кровати и поставил на ноги. Ее закачало, как пьяную, и она ухватилась за него руками, почти повисла на нем.

— Что? Не сможешь идти?

— Попробую.

— Попробуй… Тут недалеко. Машина прямо у дверей.

Никита мог донести ее на руках, но идти нормальным шагом было правдоподобнее. Сзади за поясом у него был засунут родной «Макаров», штанину тяжелил десантный клинок.