Я собираю юбки и вскакиваю на ноги. Мой жених тем временем уже сбежал с лестницы, поднял туфлю и снова поднимается по ступенькам. Спасибо, любимый! Теперь мне, по крайней мере, не нужно самой идти за туфлей. Он смеется, что безмерно успокаивает мое сердце, и когда я стою на этой лестнице, – наконец-то снова в вертикальном положении, – обретаю достоинство, которое, думала, потеряла. Пусть говорят, что хотят: я уверена в своих действиях, и это единственное, что имеет значение.

Вокруг все еще тихо. Никаких неодобрительных криков или презрительного смеха, но и не сказала бы, что вижу вокруг себя дружелюбные лица. Они очень серьезны, словно на похоронах. Испе́р вовсе не обращает на них внимания: думаю, он умеет справляться с враждебностью лучше, чем я. Вот он стоит передо мной, опустившись на колени с хрустальной туфелькой в руке. Как галантно!

Несколько неуверенно опираюсь на одну ногу – не свалиться бы еще раз, это было бы просто фатально! – и проскальзываю левой ступней в изящную туфельку, которая сидит идеально! Я не знаю, в какой момент это происходит. То ли сразу после того, как Испе́р опустился передо мной на колени, то ли когда моя нога успешно очутилась в туфле, но теперь ошибиться невозможно: голоса, бормотание, смех, возгласы, потом хлопки и, наконец… всеобщее ликование!

Словно разразилась буря, проливной дождь или гроза, слишком громко после мертвой тишины: но это – прекрасная буря, в которой всеобщее напряжение разряжается и растворяется в веселости, в громе хлопков и топота, надсадных воплей. Мы им нравимся! Почему – кто знает? Наверно, потому, что Испе́р так смиренно опустился передо мной на колени.

Представитель императора бросился на ступеньки перед простой девушкой этой страны – никогда бы не подумала, что такой маленький жест может возыметь такой грандиозный эффект. Какое счастье, что я не смогла взойти по лестнице в своем бальном платье! Как освободительно это падение. Как будто с груди сорвали железный корсет. Наконец-то я снова могу свободно дышать.

Заключительные этапы просты. Я смеюсь над собой, смеюсь Испе́ру, смеюсь вместе с людьми, которые до сих пор признают меня своей, и добираюсь до площади Последней Жатвы, где вскоре снова воцаряется серьезность, и мы с достоинством и без особых происшествий завершаем процесс вопросов и ответов, присущий брачной церемонии.

Все это время мои белые голуби, не переставая, летают над площадью, отчего я совершаю небольшую ошибку из чистого беспокойства о возможных последствиях. Вместо «Да пребудет с тобой счастье!» говорю «Да пребудут с тобой пятна!» Но, кажется, кроме Испе́ра, который изо всех сил старался сохранить серьезное выражение лица, этого никто и не расслышал.

Поцелуй, увенчивающий все это действо, вряд ли заслуживает так называться. Наши губы соприкасаются так благопристойно и кротко, что мне кажется почти ложью, но мы сказали им все, что хотели: мы любим друг друга и только что признались друг другу во взаимной надежде, на всю оставшуюся жизнь. Что, учитывая наш нежный возраст – мне сейчас всего восемнадцать, а ему двадцать один, – конечно, довольно безумно, но иногда срабатывает, а мы настроены решительно.

Итак, с поцелуем тоже покончено. На свадьбе он что-то вроде выкладывания яблока на подушку во время Праздника Последней Жатвы: толпа, которая до этого довольно слушала наши брачные клятвы, теперь не следует никакому официальному пункту программы и тут же начинает праздновать и веселиться.