Теперь его очередь покраснеть.

— Передай ей мое благословение, — говорю я уже от двери. — И, Харон, — будь осторожен.

— Да, леди-джан. Я понял свою глупость. Хамида тоже ругала меня за это. Больше никакой работы поздно ночью, никаких поездок в отдаленные районы, никаких подозрительных пассажиров. И, кроме того, у меня на переднем сиденье будет приготовлена бейсбольная бита. Шамсур уже достал ее для меня. — Он машет мне на прощание: — Да хранит вас Аллах.

О, Харон, у тебя теперь так много всего, ради чего стоит жить, для тебя иммигрантская мечта воплотилась в реальность так, как ты не мог и предположить.

— Тебя не было целую вечность, — сказал Равен. В приглушенном свете уличного фонаря взгляд его кажется немного обвиняющим. — Да ты вся сияешь!

— Равен! — я смеюсь, вспоминая бугенвильских девушек, — ты ревнуешь?

— Не мудрено. Ты посмотри на себя! — он дотронулся до моей щеки. Притянул меня к себе и поцеловал долгим поцелуем, от которого захватило дух, уткнулся носом в мою шею. Равен, скользящий взглядом по моему телу. Затем он посерьезнел: — Знаешь, у меня — хоть я и понимаю, что это звучит бредово, — но у меня такое странное чувство, как будто ты можешь исчезнуть в любой момент. Как будто у нас совсем мало времени, — он слегка откинулся, чтобы внимательно посмотреть мне в глаза. — Скажи мне, что это бред.

— Конечно, бред, — ответила я, глянув на свои пальцы, их розоватое свечение.

— Стой. Ты опять с этим пакетом. А я думал, ты и пришла для того, чтобы отдать его твоему другу.

— Я передумала, Равен. Но мне нужно съездить еще в одно место.

Он вздохнул:

— Женщина, что ты со мной делаешь!

— Это займет всего несколько минут.

— Замечательно. Постарайся быстрее.

Когда он выключил двигатель, я поцеловала его глаза, задержала губы над бровями и в мягких впадинках чуть ниже.

— Поможет тебе, пока я не вернусь, — объяснила я.

Он простонал:

— Невозможно.

Я смеюсь от силы, заложенной в этих словах, я, что первый раз в своей жизни заставляю мужчину говорить таким образом.

Слабо освещенный пирс кажется очень длинным, вода — очень черной, узелок — очень тяжелым. Или это груз у меня на сердце? Дыхание становится прерывистым. Мне кажется, я никогда не дойду до конца.

Непрошенным гостем старая тоска приходит и накрывает меня: Змеи, вы…

Мои слова — снежинки, взметнувшиеся в свете фар машины, пронесшейся мимо. Да, сейчас не время.

Простите меня, специи, говорю я, стоя на краю чернильной воды. Но все же мне кажется, я делаю правильно. Для Харона будет лучше жить в любви, нежели в ненависти и боли, которая порождает лишь еще большую злобу.

Тебе следовало подумать об этом раньше, Тило. Их голос исходит из ниоткуда и сразу со всех сторон, как в шоу фокусников. Но ты уже пробудила нас, и наша энергия должна быть пущена в дело. Мы должны что-то разрушить. Укажи только, что.

Специи, послушайте песню умиротворения. Разве нельзя в этот раз пойти дорогой прощения?

У мира свои законы, глупая Принцесса, думающая, что в ее власти обратить вспять водопад, возвратить пламя лесного пожара в состояние маленького костра. Или, говоря словами того мужчины, ждущего в автомобиле, — поймать птицу, которая уже улетела.

Специи, только не вмешивайте его. Это касается только вас и меня.

Узел в моих руках наливается жаром. Ярость ли это?

Тило, которой не следовало бы шутить с силами, что вне ее разумения, — разрушение, приведенное тобой в действие, затронет всех людей вокруг тебя.