Однажды тебе придется признаться, что же ты видишь, когда смотришь на эту оболочку, покрытую морщинистой старческой кожей. Это — что-то истинное, чего я сама в себе не подозреваю, или же какая-то твоя фантазия обо мне.

У двери он спросил:

— Ты все еще хочешь знать мое имя?

Мне почти смешно от такого вопроса. Одинокий Американец, разве ты не слышишь, как мое сердце выпевает в страстном ритме: да-да-да.

Но я заставляю себя повторить слова, которыми напутствовала меня Мудрейшая, перед тем как я покинула остров:

— Только если сам хочешь. Ведь истинное имя хранит силу, и когда ты открываешь его кому-то — то вручаешь ему часть этой силы.

Зачем я говорю тебе то, чего ты не поймешь.

— Ты хочешь узнать мое настоящее имя? Ну что же. Может быть, я смогу правильно определить его среди всех.

— Каким образом? — спрашиваю я, а сама думаю: «Вряд ли».

— Те были даны мне другими, а это я выбрал сам.

Американец, ты снова меня удивил. Я-то полагала, что ты, будучи человеком Запада и так привыкший руководствоваться собственным мнением, не станешь выставлять это в качестве аргумента.

Он помедлил и наконец произнес:

— Мое имя Равен.

И он принялся чертить пальцем ноги узоры на полу, не глядя на меня. В нежном изумлении я вижу, что мой Американец немного смущен своим неамериканским именем.

— Но оно восхитительно, — воскликнула я, пробуя на язык его долгое, как взмах крыльев, звучание. Его запах — жаркое небо, рассветное и закатное, темный вечерний лес, яркий взгляд, дымчато-угольное оперение, — и подходит тебе!

— Ты считаешь? — вспышка удовольствия в глазах, так же мгновенно спрятанного: Равен, ты думаешь, что уже достаточно раскрыл себя для одного дня.

— Ну, а о том, как я это понял, — добавил он, — я расскажу тебе в следующий раз. Может быть.

Я согласно кивнула, я, Тило, на этот раз не разрываемая нетерпением узнать все. Я доверяю им, нерассказанным историям, которые связывают нас, как золотые нити. Его история и моя. Они не пропадут, даже если не будут рассказаны.

— Равен, а теперь я должна открыть тебе свое имя. Поверишь ли ты, если я скажу, что во всей Америке, во всем мире, ты единственный человек, кто узнает его?

Где-то в это время земля взбрыкнула под ногами и раскололась. Где-то вздрогнул вулкан и, пробуждаясь, выплюнул огонь. Ветер обращается в пепел.

«Да» — говорят его глаза, глаза моего Американца, который позволил спасть покрову своего одиночества. Он протягивает свою мерцающую загорело-золотистую руку (где-то рыдает женщина), и в нее я вкладываю свое имя.

Калонджи

Равен ушел. И показалось, что магазин стал слишком просторным. Тишина — будто звон в ушах. Как старый телефон, подумала я и удивилась такой мысли. Вот и сейчас, как и вообще в последнее время, я понимаю, что мой мозг вбирает в себя чьи-то впечатления, не имеющие ничего общего с моим собственным опытом. Оставляют ли их те, кто побывал в одном пространстве со мной? Его ли это воспоминания стали моими?

Я брожу среди полок, стирая пыль, хотя все и так уже чисто, но мне надо чем-то занять свои руки. Чего мне хочется — так это касаться всего, чего касался он. Я с жадностью впитываю то немногое, что есть. Слабый запах мыла от его кожи. Тепло от последнего длительного прикосновения.

Так, в конце концов, я подхожу к обрывку газеты, который он оставил разложенным на прилавке. Я кладу на него руки и закрываю глаза, жду, когда появится картина, показывающая, где он сейчас: едет ли по ночной автостраде, может быть, с открытыми окнами, барабанит пальцами в такт музыке по радио, вдыхает запах невидимого океана, специй в волосах.