Хотя определенно это ее нервировало. Если мы были одни, она спрашивала: «Что с тобой, тебе что, нечем заняться?» И когда я кивал, ее глаза омрачались тенью — вины, как я думал тогда, хотя теперь осознаю, что это была только беспомощность, — и часто выходила из комнаты. В присутствии других она посылала мне безмолвный упрашивающий взгляд: пожалуйста, уйди. И когда я безучастно смотрел сквозь него, она начинала неловко ставить посуду или проливать чай.

Ее друзья говорили: «Какой у тебя тихий, вежливый мальчик. Вот счастливая ты, Селестина: если бы наши были такими». И я скромно опускал голову в подтверждение их слов и улыбался тихой, вежливой улыбкой. Но из-под ресниц кидал взгляд на нее. Я знал, что она читает в нем мой безмолвный вопрос: «Что бы сказали твои друзья, если бы узнали, откуда ты и кто ты на самом деле. А что бы подумал папа?»

Равен подавленно улыбнулся:

— Ты, вышедшая из своей индийской культуры, наверное, не можешь себе представить, как возможно такое поведение детей по отношению к своим родителям.

Меня почти насмешила двойная ирония таких слов. Мой Американец, как ты романтизируешь мою страну и людей. И больше всех — меня, ту, что никогда не была почтительной дочерью ни по отношению к своим настоящим родителям, ни к Мудрейшей. Я приносила проблемы всюду, куда только ни являлась. Придет ли когда-нибудь день, когда я смогу рассказать тебе обо все этом?

— Что ты знаешь об индийской культуре, — заметила я отчужденно.

— Но все-таки скажи мне, ты, наверное, думаешь, каким бесчувственным я был, каким неблагодарным и гадким сыном. И была бы права.

Я хотела возразить: не мое это дело судить тебя, да у меня и нет такого желания. Как Повелительница Специй, я не вправе. Как женщина и столь же несовершенное человеческое существо — не смею. И, кроме того, ты сам уже осудил себя достаточно, год за годом переживая об этом.

Но у меня получается только положить свою руку на его со словами:

— Равен, ты слишком несправедлив к себе.

Он передернул плечами, и я увидела, что его вряд ли удастся переубедить.

— Моя мама умела держать себя в руках — никогда не позволяла себе вспылить, но однажды я все же заставил ее потерять терпение. Я почувствовал горькое удовлетворение, когда она начала выговаривать мне, сначала тихо, а потом все повышая тон при виде того, как я принимаю нарочито равнодушный вид, пока наконец не заорала: «Я не знаю, чего ты этим добиваешься, ну что с тобой будешь делать». Она всегда умела себя одернуть вовремя, прежде чем сказать что-нибудь действительно резкое: даже в этот раз я невольно испытал восхищение. Но немного погодя я пошел в ванную и пристально посмотрел на свое отражение в зеркале. Я провел пальцами по своим волосам, которые, казалось, с каждым днем делаются все грубее. Дотронулся до выпирающих скул. Я яростно прошипел себе слова, которые, конечно же, крутились в голове моей мамы все время: «Чего же еще от тебя ждать, индейское отродье».

Так много времени прошло с тех пор, а я все еще слышу в его голосе осадок горечи от ненависти к тому, к кому испытывать ее — самая тяжкая доля.

— Но почему ты уверен, что она так думала? — спрашиваю я. — По тому, что ты мне рассказал, она не кажется человеком…

— Да, я и сам иной раз думаю, что неправ, — перебил он меня.