— Оберштурмбаннфюрер!

— Подождите… — Краузе поднялся из-за стола и начал вышагивать по кабинету, изредка бросая на Корочкина странные взгляды. Словно обдумывал свой последний вопрос.

— Юнкера были совсем близко, но вы, конечно, успели бросить «эту штуку» в могилу, — он не спрашивал и не утверждал, скорее — мыслил вслух.

— Понимаете, как бы в ту минуту я ни относился к Мите — он все же моим другом был. Я не мог его скомпрометировать. Согласитесь, что и мы все тоже были бы скомпрометированы. Простить нам самовольный расстрел еще и могли, не первый случай, а вот кражу…

— По могиле проехали, и снова стала обыкновенной дорога, не так ли?

— Так. — Корочкин уже перестал удивляться дьявольской проницательности немца. — Юнкера нас обыскали, ничего не нашли и арестовали. В живых осталось всего трое из девяти. По суду всех оправдали, я продолжал служить на прежней должности.

— Шестеро погибли в перестрелке? А капитан?

— Одновременно с Митей… Проклятый контролер из кладовой невовремя хватился пропажи и поднял тревогу. Послали юнкеров, остальное вы знаете…

— Приметы места?

— Это проселочная дорога, она соединяет город с рыбацкой деревней, десятая верста…

— С тех пор столько лет прошло, там все могло измениться.

— Не думаю, там есть особая примета: три огромных ели, в два обхвата каждая. Они особняком, не спутать.

— Ну, и последнее: «эта штука».

— Вот… — Корочкин снял ботинок и оторвал стельку. — Я фотографию позже нашел и, как видите, — сберег… — Он протянул Краузе мятую, выцветшую фотографию. На ней была изображена большая брошь с плоским прозрачным камнем в центре. Обрамляли камень среднего размера темные камешки, их было на первый взгляд более двадцати.

— Однако… — протянул Краузе и нажал кнопку звонка. Появился Курт. — Узнаешь?.

Курт внимательно осмотрел выцветшее изображение.

— Брошь императрицы Александры, — сказал он. — Плоский бриллиант в сто карат, сапфиры — 25 штук, особо темной воды, в три карата каждый. Стоимость бриллианта в золотых рублях — более ста миллионов, — Курт аккуратно положил фотографию на стол и удалился.

На этот раз Краузе не скрывал иронии.

— Вы, как я понял, Толстого исповедуете? Как это у него? «…немцев только ленивый не бил? С тех пор, как мир стоит, немцев все били. А они никого». Ошибся Лев Николаевич, правда — ошибся… Мы завоевали полмира и завоюем остальной, мы — машина. Точная, расчетливая, без эмоций и так называемой морали. Нужно нации — не нужно нации. Все, что не укладывается в эту формулу, — исчезает. В каждом подразделении нашей службы есть человек, который знает все ценности, все реликвии России и бывшего СССР, говоря по-русски, — назубок! Мы пришли сюда не на прогулку. И последнее. Прежде чем решить вашу судьбу, я должен знать о мотивах. О тех мотивах, которые привели вас к нам. А с Аникеевым вы соврали. Почему?

Корочкин — обмер. Вполне очевидно, дают понять: шанс последний. Еще раз соврешь — и…

— Я не соврал, — сказал он твердо. — Не верите — расстреляйте.

— У нас гильотина, мой друг, гильотина, — весело сказал Краузе. — Так что же о мотивах? Расскажите подробно.

— Просто все.