Взвизгнули тормоза, подкатил Клыков. Выскочил, в ужасе остановился на почтительном расстоянии, заметил Сергея, подбежал и, уже ничего не соображая, закричал:

— Почему! Почему мы их не спасаем?!

— Потому что мы их только что подожгли. — Сергей направился к своему «жигулю».

— Руки вверх! — хрипел в спину Клыков. — Расстреляю, сволочь!

Сергей вернулся и долго вглядывался в бесцветные глаза майора. Пистолет плясал в трясущихся руках, испуганный шофер жался к машине с заводной рукояткой в стиснутом кулаке.

— А что Блудливый скажет? — тихо спросил. Улыбнулся: — А что начальнику Первого главного доложите? То-то, красные крысы… Договоримся так: ловили — да не поймали. И по собственной дури угробились. Ты своему автомедону разъясни — вам, если что, трибунал…

— Авто… медон… — тихо повторил майор Клыков. — Авто — понятно… Медон… медон… Окончание слова «перамедон». Кому же сказать?

— Мне, товарищ Клыков. Пирамидон через «и» пишется, — жалобно произнес шофер. — У меня жена болеет, и таблетки эти есть.

Издалека послышался рев пожарных машин — граждане за темными окнами не дремали и продолжали выполнять свой гражданский долг.

Сергей уехал.

Он решил побывать на кладбище, у могилы Сильвестра, может быть, там следовало искать ответ на главный вопрос. Пустые улицы разворачивались навстречу невнятным светом притушенных фонарей, черные окна домов — ни огонька — словно иллюстрировали простую и грустную мысль: темно. Темно повсюду, и более всего в душах. Окна как глаза, и они темны. «Итак, — вспомнил он, — если око твое будет худо, то и все тело твое будет темно». И еще вспомнил: «Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет». Подумал: «Все они считают, убеждены, что в них — свет. Но если свет, который в них, — тьма, то какова же тьма? Нет… Они по-прежнему в тени смертной».

Он знал ворота — недалеко от главных, которые были открыты всегда. Странность заключалась лишь в том, что сторожа запирали главные ворота летом в девять часов вечера, а осенью — в семь. Эти же так и стояли открытыми, свидетельствуя, что у последователей Вождя голова никогда не знала, что делают руки…

Узкая дорожка привела к могиле. Обелиск был в исправности, только кто-то уже успел разбить овальный портрет Сильвестра, и левый глаз на фарфоровом медальоне смотрел как-то неприлично, будто подмигивал.

— Ну, что скажешь, Григорич? — тихо спросил Сергей и услышал еще более тихое: — А мы тебя ждали…

Обернулся. «Студент» — тот самый, что объяснял некогда суть Анастасии Ивановой-Потоцкой, — улыбался и внешне был крайне приветлив. Позади стояли еще трое — эти были крутые амбалы, не лица, а рожи, готовые, как и всегда, впрочем, к последнему и решительному бою.

— Зачем медальон разбили? — миролюбиво спросил Сергей.

— Аналитики вычислили, что ты придешь с ним общаться. Мы на всякий случай. — Он протянул наручники: — Ваши пальцы, товарищ, пахнут ладаном…

— Хорошо, товарищ… — Сергей протянул руки.

«Студент» начал надевать наручники.

— Слушай… А ты в самом деле? Общаться пришел?

— В самом деле.

— Пошли, — вмешался один из амбалов. — Еще рапорт писать, то, се, тыры-мыры, фуе-мое… Айда!

Сергей ударил «студента» головой в лицо, тот отлетел, амбалы подняли его, поставили, отряхнули и словно стая волков бросились на Сергея.