— Такая хорошая девушка, — сказал старший. — И за такого… Не пожалеть бы вам. — Патрульные направились к Шаврову. Всматриваясь в узкое пространство, образовавшееся между их основательными, широкими фигурами, Шавров увидел всю «белогвардейскую компанию», как мысленно окрестил он старика и его спутников, бегом удаляющихся в сторону перрона.

— Напугали вы их. — Шавров протянул старшему свои документы.

— За что орден?

— Было дело… — махнул рукой Шавров. Рассказывать почему-то не захотелось. — Как в Москве? Что хорошего?

Старший свернул справку о демобилизации, сказал с горечью:

— Что тебе сказать? Была революция, была гражданская, а теперь — нэп. Так что, товарищ Шавров, начинай новую жизнь. Мирную. Так-то вот…

— Нэп… — повторил Шавров. — Сокращение какое-то?

— Сокращение, — кивнул старший. — Всего хорошего сокращение. И увеличение. Всего плохого.

— Так нельзя, — вмешался второй патрульный. — Нэп есть временное отступление при сохранении командных…

— Заткнись, — огрызнулся старший и, бросив в угол рта папироску, продолжал: — Голод видел?

— Испытывал… — пожал плечами Шавров.

— Тогда все удавишь правильно, не как этот… — повел он глазами в сторону второго патрульного. — Нэп — это когда одни голодают, а другие — обожрались. Большевик?

— С октября девятнадцатого.

— А я — с июня восемнадцатого! И я не понимаю, за что мы клали свои жизни, если теперь снова десять тысяч наступили на горло миллионам! Бывай, краском. Смотри глупостей не наделай, нынче многие наши не выдерживают. — Он засмеялся: — Приходят на Тверскую к Елисеевскому, смотрят на витрины, а там… — он развел руки в сторону, — как при Николае Втором, Кровавом… Ну и — маузер из кобуры, крик — «за что боролись» — и пулю в висок… Так-то вот… — Патрульные откозыряли и ушли.

Звон станционного колокола отвлек Шаврова от размышлений. Нужно было спешить.

К его изумлению, никакой толчеи у Петроградского состава не было. Как в добрые времена, у подножек топтались чинные проводники в новенькой униформе, носильщики в ослепительно-белых фартуках несли чьи-то роскошные чемоданы. Проводник проверил билет, скользнул по шинели и ордену колючим взглядом и, возвращая билет, высокомерно процедил:

— Ваше-с четвертое-с… В паре с пожилым спокойным господином поедете… Так что — попра-ашу…

— Чего попросишь?

— Да уж сделайте милость, не беспокойте-с пассажира, — нахально осклабился проводник. — И вообще — вам бы, «то-оварищ», в третий, ну, в крайности — во второй класс пройти… Там — ваши. Там вам сподручнее будет. Да и нам — спокойнее…

— А если я тебя сейчас пристрелю?

— Да ну? — удивился проводник и показал свисток. — Милиция теперь вашего брата с большим плезиром в каталажку сует. Слишком уж вас много. Так что не пужайте, ваше… как вас там называть теперь… «Благородием» вроде бы и не с руки…

Шавров прошел по длинному коридору, на полу которого распласталась тщательно вычищенная дорожка, и потянул золоченую рукоять купе. Вместо ожидаемого «спокойного господина», только что обещанного контрой-проводником, он увидел недавних знакомцев: офицера и девушку.

— Простите… — Шавров приложил руку к козырьку буденовки, — я, кажется, ошибся.