17

На второй день коньяка бутылку я не просила, отказалась от совместных трапез-поминок с жертвенницами и пробыла весь день в саду. Сад впечатлил разнообразием, размерами, размахом, фантазией и возможностями. Здесь было все, видимое и не видимое мной, от кровавого пруда с черной рыбой до мини Альп. Даже красивое место для погребения нашла. Посидела рядышком, представила, как пройдет церемония и погрустила о не прожитом и не пережитом.

Подумала о том, что без меня дома будет скучно. Да и вообще, что это такое! Помру здесь, а почестей там никто не увидит. Значит, нужно мою потерю родителям хоть как-то возместить! На этом фоне планы с погребением завершились, началось планирование переброса подходящих ценностей или драгоценностей в мой мир.

Если подумать, то в предоставленных комнатах поживиться нечем. Хоть их оказалось больше, чем одна, но обставлены они весьма скромно. В них не предусматривались украшения, которыми перенасыщены залы и коридоры с галереями для гостей, нас по ним водили от силы два раза, так что оценить богатства убранства я успела, а проверить их крепление к стенам — нет.

— Льелик! — позвала я бесенка. Запыхавшийся и уставший, он явился предо мной. — Льелик, когда здесь будет какой-нибудь бал?

— Собрание жертвенниц и послов ста тридцати миров назначено на сегодняшний вечер!

— Ага, мы присутствуем!

— Только вначале.

— А дальше что?

— Распределение заданий между мирами. — Бойко ответил он. — В тайны традиционных обрядов вас посвящать нельзя!

— Ладно, тогда другой вопрос — кто может перекинуть жертвенницу в ее мир хотя бы на долю секунды?

— На тридцать секунд все сто тридцать послов! — прикинула свои возможности и улыбнулась бесенку.

— Отлично! Во сколько нужно быть готовой?

— Уже.

* * *

Говорят: «Перед смертью не надышишься», но это еще не повод браться за лопату и расчищать место для двухметровой ямки.

Я, красиво и скромно одетая, спустилась ранее других жертвенниц. И вот уже минут пять, как брожу по залу, присматриваясь к дорогому убранству. Обдумываю, что ценного можно отправить домой тихо и незаметно, чтобы моя безвременная кончина была не так горька. Здесь было много всего, но все слишком хорошо закрепленное. Изумруды, рубины и бриллианты изобиловали в орнаменте окон и дверей, но моим вандальным манипуляциям не поддались. Такое же горькое разочарование постигло с канделябрами из горного хрусталя, хорошо закрепленными на стойках, с серебряной посудой, не отплывающей от стола далее, чем на полметра. Я потерпела фиаско даже с золочеными шкатулками, установленными под огромным зеркалом.

Попытка сдвинуть хоть одну из них не увенчалась успехом, хотя я использовала рычаг. Для этого тайком взяла чужую деревянную трость. Она была на удивление прочная и в руках удобная, а набалдашник ее изображал череп то ли волка, а то ли другой мохнатой зверюшки. Не добившись желанного результата, тросточку вернула. Ну, почти вернула, к сожалению, почуяв неладное за спиной, хозяин трости обернулся. От резкого движения улика выпала из моих рук.

— Не дергайтесь Вы так, она просто упала и я ее подняла. — Трость с пола тут же перекочевала в руки хозяина и подверглась дотошному осмотру.

— И поэтому на дереве двухсотлетней мощи четыре ровных среза? — возмутился очень волосатый и мужчина, указав когтистым пальцем на порчу.

Меня в коллективе любили за способность выкручиваться в сложных ситуациях. И не просто в ситуациях, а там, где немного виновата я. Да так, что обвиняю в смертных грехах всех, кого угодно, с одним исключением. С исключением меня.

— А незачем грызть что ни попадя, когда Вы злы!

— Что? — шерсть вздыбилась на холке неизвестного.