— Я собираюсь прогуляться по пляжу. Хочешь, пойдем вместе? — спросил Марк.

— Нет. Не хочу.

И чтобы он садился за руль, она тоже не хотела, но он никогда не бывал таким упрямым, как после выпивки. Он затрясся вниз по дороге, а она прошла в маленький огород за домом. Если горшки на террасе могли служить каким-то знаком, то все в нем было мертвым.

Нарциссизм, тщеславие — гордость: как ни удивительно, вплоть до недавнего времени это считалось самым худшим изо всех грехов. На самом деле это разновидность лености — не утруждать себя любовью. Способна ли она выслушать Марка — выслушать и услышать?

Приблизившись к огороженному участку с его односкатным парником, она увидела, что черная сетка, бросавшая тень на грядки, распорота и свисает, словно черный флаг. Когда она открыла низкую бамбуковую калитку, трудно было сказать, что уцелело среди сорняков. Она пошла вперед, хватаясь за упругие стручки волокнистой фасоли, большинство из которых были желтыми и длинными, как линейки, и увидела разбросанные на земле гниющие помидоры, по большей части исклеванные птицами, как и вся земляника. В углу располагались кабачки размером с такс и переросшие листья латука, походившие на аскотские шляпы, огромные и зеленые.

Джин собрала все пригодные к употреблению помидоры в подол своего саронга, думая, что, по крайней мере, существовала возможность того, что с Софи он был лишь однажды, как и настаивал. Хотя он не был в состоянии поговорить с ней об этом на протяжении двадцати лет — да и сейчас не мог, не очень-то правдоподобно у него выходило. Но, оглядевшись в своем захламленном, лишенном любви огороде, она задумалась, что же здесь подлежало прощению. Он пытался защитить ее — в этом она не сомневалась. Почему когда-то казалось, что она нуждается в полностью укомплектованной охране, в муже как в телохранителе от эмоций? Потому что больше она ни в чем таком не нуждалась — возможно, со времени кризиса Билла. Она стала думать об отце и о его более раннем кризисе, тот, который стоил ему брака. То, что Марка захватило юное тело — очень юное тело, — пока его жена мучилась родами в другой стране, было неоспоримым фактом. Но Джин вряд ли могла найти в себе достаточно благочестия, чтобы осуждать его за то, что он не устоял перед банальным соблазном. Она слишком устала. Вина, даже прощение, — эти предметы, пускай и едва исследованные, в данный момент представлялись находящимися в той же категории, что и ее прошлогодние колонки, — в подшивке.

Из-за более сильного напряжения, связанного с отцом, в ее жизни не оставалось места для иной нестабильности. Она выслушает Марка и, если он об этом попросит, постарается ему помочь. Такой поворот представлялся ей по-новому возможным, потому что она поняла: в конечном счете, это его проблема. Когда она читала Ларри, то думала, что его суждение о личной ответственности было превосходным и лишь казалось очевидным, — но все же оставалось только суждением, достаточно абстрактным для Джин, как и для большинства остальных, чтобы игнорировать его на практике. Неужели на самом деле требовалось вот такое стирание в порошок, чтобы постичь, что это правило применимо и к ней, что она должна — и, более того, отныне и впредь будет — нести ответственность за свое собственное счастье?

Когда она поднялась, отрываясь от затягивающих подробностей своих неухоженных маленьких грядок, и поглядела туда, где должен был находиться горизонт, поверх голубых холмов, океана она не увидела, но знала, что он пребывает там.