— Ну, как твои дела? Ну, Маврянчик? Ну — выкладывай… Выкладывай.

Мать смеется, улыбается, и он понимает — она сейчас счастлива. Наверное, она переживает сейчас самое прекрасное время — потому что у нее есть Омегву. И он догадывается о том, как это может быть прекрасно, — потому что у него есть Ксата. Мать поглощена своим счастьем… Но это не мешает ей всегда думать о нем, о ее «Маврянчике», понимать все, что с ним происходит, догадываться обо всем — даже о том, о чем он не сказал ей ни слова. О Призе, о Корвете, о Гугенотке. Даже — о Ксате… Может быть, не о самой Ксате, а о том, что он любит. Да, мать чувствует это.

У него на языке сейчас вертится давно приготовленное: «Мама, ты могла бы устроить ангажемент?» — «Для кого?» — «Ну… неважно. Могла бы?» Он знает, что мог бы и не спрашивать ее об этом. Конечно — могла бы. Мать с ее связями, друзьями, добротой — сумела бы устроить любой ангажемент здесь, в Париже. Тем более если бы узнала, что это не для кого-нибудь, а для девушки, которую он любит. Для Ксаты. Для Ксаты — если бы он решился сказать матери об этом.

— Ну, ну, ну… Ты взрослый, и я не лезу в твои дела.

Хорошо. Он просто попросит мать — и все.

— Но все-таки, скажи, что там у тебя? Или — у вас?

— Мама, ну…

— Вы там, кажется, что-то натворили? Выиграли или проиграли? Какой-то Приз?

Ага. Она об этом.

— Мама… Тебе это неинтересно.

— Читала и даже — слышала. Мне даже задавали вопросы.

— Мама, пустяки.

— Я всегда говорила, что у меня будет знаменитый сын.

— Проиграли. Но это — неважно. Я хотел у тебя спросить…

Мать ждет, улыбаясь чему-то своему. Она следит за идущими мимо людьми, и лицо ее принимает странное выражение, это выражение бывает только у матери — будто она забыла обо всем, ничего сейчас не замечает, кроме этих людей. Но на самом деле она не видит и этих людей. Наконец мать поворачивается:

— Ну — спрашивай.

И снова взгляд матери улыбается, будто понимая все, о чем он хочет сказать.

— Ты могла бы устроить… ангажемент?

— Ангажемент?

— Ну — на какую-нибудь элементарную площадку. Варьете.

— О-о-о…

— Ма… Я ведь мог и не спрашивать.

— Все, все, — мать снова смотрит на людей. Говорит, не глядя на него: — И — кому? Маврик? Одной… девушке?

— Одной девушке.

— Ну… Маврик. Я поняла. И… эта девушка — что же она делает?

Мать уже догадалась. Он ведь спрашивал ее раньше — о ритуальных танцах. Тогда, в Бангу.

— Танцует.

Мать улыбается. Как смешна была его попытка что-то скрыть от нее.

— Ну… если она хорошо танцует… И… сможет, кроме ритуальных танцев… показать что-то еще…

— Мама!

Она все чувствует. Скрыть что-то бесполезно. Ну и — хорошо. Он злится, и мать, тут же понимая, что чем-то виновата перед ним, обнимает его, заглядывает в глаза:

— Маврик. Ты же сам меня просил?

— Опять…

— Ну — хорошо. Ну — Маврик? Не лезу. Ну — Маврянчик? Прости свою серую, деревенскую мать. Она ничего не понимает. Ну — серость. Деревенщина.

Нет, он уже не злится.