— За последние несколько лет мы видели столько голов на шестах. Хуже всего было два года назад. Их находили рано утром, чью-то ночную работу, а затем приходили их семьи, чтобы снять их и отнести домой. Завернуть в свою рубашку или просто унести в руках.

Своих сыновей. Это было страшно. Хуже было только одно. Когда кто-то из семьи просто исчезал и не было никаких свидетельств, жив он или мертв. В восемьдесят девятом году из школы в районе Ратнапуры пропали сорок шесть учеников и несколько преподавателей. Их увезли на машинах без номерных знаков. В военном лагере видели желтый «лансер», который потом обнаружили во время облавы. Это случилось в разгар кампании по уничтожению мятежников и тех, кто им сочувствовал в деревнях. Тогда же исчезла жена Ананды, Сирисса…

— Боже мой…

— Он рассказал мне об этом совсем недавно.

— Я… Мне стыдно.

— Прошло три года. Он до сих пор не может ее найти. Он не всегда был таким. Поэтому у головы, которую он изваял, безмятежный вид.

Анил встала и вернулась в темную комнату. Она больше не могла смотреть на это лицо, в каждой его черте она видела только жену Ананды. Она опустилась на большой плетеный стул в столовой и расплакалась. Она не могла смотреть в лицо Сарату. Постепенно ее глаза привыкли к темноте, и она различила прямоугольник картины и рядом тихо стоявшего Ананду, смотревшего на нее из мрака.

— О ком вы плачете? Об Ананде и его жене?

— Да, — ответила она. — Об Ананде, о Моряке и тех, кого они любили. О вашем брате, работающем до изнеможения. Здесь действует только логика безумия, и никакого выхода не видно. Ваш брат сказал одну вещь, он сказал: «Нужно относиться ко всему с чувством юмора, иначе все теряет смысл». Чтобы говорить такие вещи всерьез, нужно пребывать в аду. Мы погружаемся в средневековье. Однажды, до того как мы пришли в больницу с Гунесеной, я уже видела вашего брата. Я сильно порезала руку и пришла в отделение скорой помощи, чтобы мне наложили швы. Ваш брат сидел там в черном пальто, весь в крови, и читал газету. Теперь я точно знаю, что это был Гамини. Увидев его рядом с вами, я подумала, что где-то с ним уже встречалась. Тогда я решила, что это пациент, жертва попытки убийства. Ваш брат принимает фенамин?

— Чего он только не принимал! Сейчас я не знаю.

— Он очень худой. Кто-то должен ему помочь.

— Это его выбор. Так он обретает равновесие.

— Что вы собираетесь делать с головой?

— По-видимому, он жил в одной из этих деревень. Я хочу ее показать. Быть может, кто-то его опознает.

— Не делайте этого, Сарат. Вы сказали, что здесь многие потеряли своих близких. Им пришлось иметь дело с обезглавленными телами.

— Тогда для чего мы здесь? Мы пытаемся его опознать. С чего-то мы должны начать.

— Пожалуйста, не надо.

Еще недавно Ананда стоял и слушал, как они говорят по-английски во внутреннем дворе. Теперь же он смотрел на нее, не догадываясь, что ее слезы имеют отношение и к нему. И что она поняла, что перед ней совсем не портрет Моряка; это лицо излучало спокойствие, которое Ананда наблюдал у своей жены, и умиротворенность, которую он желал всякой жертве.

Ей хотелось включить свет, но она знала, что Ананда избегает помещений с электрическим освещением. Если было слишком темно, он работал у себя в комнате с факелом. Как будто электричество однажды предало его и он потерял к нему доверие. Или, возможно, он принадлежал к поколению, выросшему в эпоху батареек и не привыкшему к централизованному освещению. Только батарейки, огонь или луна.

Он сделал два шага вперед и вместе со слезами стер складку боли у ее левого глаза.