— Прекрати, Гамини.

— Во всяком случае, этого не делал я.  Во всяком случае, делал не слишком часто. Я переключился на другое. Раненых привозили грузовиками. Ей не нравился запах жидкости для обработки рук. Не нравилось, что я стал принимать различные медикаменты на дежурстве. И когда оказывался с ней, меня клонило в сон. Я был не слишком пылким ухажером. Залезал в ванну и отключался. Мой медовый месяц прошел в больнице. Страна рушилась, а родственники моей жены рассуждали о том, что я редко бываю дома. Предполагалось, что я, в глаженой рубашке, должен посещать с ней званые вечера и держать ее за руку, пока мы ждем машину… Возможно, я бы тоже рассмеялся, увидев эту надпись над лестницей: опасно… прекрасно… Вам повезло, что вы там оказались. Он, — Гамини указал в темноту, — взял меня туда, когда учился у Палипаны. Палипана мне понравился. Понравилась его суровость. В сущности, он был прав. Никаких пустых разговоров. Как он себя называл?

— Эпиграфистом, — ответил Сарат.

— Специалист… по расшифровке надписей. Великолепно! Он изучал историю, как живой организм.

— Наверняка ваш брат занимается тем же.

— Наверняка. А потом Палипана рехнулся. Что скажешь, Сарат?

— Возможно, это были галлюцинации.

— Он рехнулся. Зациклился на какой-то ерунде, якобы написанной между строк, а проще говоря, на лжи.

— Он не сумасшедший.

— Хорошо, не сумасшедший. Такой же, как ты и я. Но когда все обнаружилось, никто из приближенных его не поддержал. Он, несомненно, был единственным великим человеком, которого я знал, но он никогда не был для меня «святым». Видишь ли, в сердце любой веры лежит история, которая нас учит не доверять…

— Сарат, по меньшей мере, его навестил… — вмешалась Анил.

— Навестил? Это правда?

— Раньше я его не навещал. На прошлой неделе я приехал к нему в первый раз.

— Так, значит, он один, — проговорил Гамини. — Если не считать трех женщин на трех холмах.

— Он живет со своей племянницей. Дочерью сестры.

Анил очнулась от глубокого сна. Должно быть, ее разбудил далекий рев грузовика или царапанье птичьих лапок по крыше. Она стянула с волос молчавшие наушники, ощупью нашла футболку и вышла во внутренний двор. Четыре утра. Луч фонаря высветил скелет Моряка. Значит, он в безопасности. Направив луч на стул, она увидела, что голова исчезла. Наверное, ее куда-то унес Сарат. Что ее разбудило? Какой-то кошмар? Гамини в черном пальто? Он ей снился. Или, быть может, Каллис, сейчас он далеко. Она оставила его в Боррего примерно в тот же час с раной на руке. С ее забавной валентинкой.

Во внутреннем дворе стало чуть светлее.

Ветер в черепице на крыше, сильный ветер и треск деревьев в темноте над головой. Она гордилась тем, что, укладывая вещи, не взяла с собой его фотографию. Она села на ступеньку. Ей показалось, что где-то запела птица, и она приготовилась слушать дальше. Потом, услышав сдавленный хрип, она кинулась к двери Ананды и распахнула ее. Внутри было темно.

Анил никогда не слышала подобных звуков. Она бросилась за фонариком, позвала Сарата и вернулась назад. Ананда сидел в углу и из последних сил пытался вонзить нож поглубже в горло. Нож, пальцы и руки были в крови. В свете фонарика его глаза были похожи на глаза оленя. Звук шел непонятно откуда. Не из горла. Не может быть, чтобы из горла. Только не сейчас.

— Вы быстро прибежали? — раздался голос Сарата.

— Да, быстро.