После полуночи он пришел по берегу в гостиницу в сопровождении вооруженных людей. В своем номере он сразу же заметил исчезновение купленного в Курунегале будильника. Гамини улегся на кровать без простыней и уснул.

Когда между ним и его братом началась тайная война? Она началась с желания быть не таким, как он, и даже с невозможности ему подражать. По духу Гамини всегда оставался младшим, всегда вторым. Его прозвали мия,  Мышонок. Ему нравилось уходить от ответственности, нравилось наблюдать за происходящим, оставаясь в стороне. Большую часть времени его родители даже не замечали его; он сидел, притаившись в кресле, с книгой на коленях, навострив уши, прислушиваясь к разговорам, как верный пес. Сарату нравилась история, отцу — юриспруденция, Гамини скрывал свои пристрастия. Его мать, в юности мечтавшая о музыкальной карьере, теперь дирижировала всеми ими. Она так и осталась загадкой для Гамини. Ее любовь была направлена на всех, а не конкретно на него. Ему трудно было представить ее себе в роли возлюбленной отца. Она казалась бездетной,  просто стараясь ладить с тремя мужчинами — словоохотливым мужем, умным, обреченным на успех старшим сыном и вторым, скрытным сыном, Гамини. Мышонком.

Из-за того что никто из сыновей не захотел продолжить карьеру отца в семейной юридической фирме, матери приходилось защищать позицию каждого из них — одна нога в стане каждого из сыновей, рука на мужнином плече. Так или иначе, они разошлись. Сарат устремился в археологию, Гамини — в медицинский колледж, но прежде всего в мир за пределами семьи. Теперь они узнавали о нем лишь по слухам о его бесчинствах. Если раньше они не всегда замечали присутствие Гамини в доме, теперь на них обрушилась лавина отвратительных историй о его поведении. Казалось, он хочет, чтобы они отказались от него, и в итоге из чувства стыда они отказались.

На самом деле он любил свой семейный мир. Хотя однажды в разговоре с ним жена Сарата возразила: «Что за семья станет звать ребенка Мышонком?» Она представила себе, каким он был в детстве, — обделенный вниманием взрослых, с большими ушами, в большом кресле.

Однако он был не против. Думал, что так бывает со всеми детьми. Он и его брат были довольны одиночеством, отсутствием необходимости говорить друг с другом.

— Это меня и бесит, возразила жена Сарата. — Это меня бесит в вас обоих.

Беседуя с ней, Гамини по-прежнему представлял себе детство благодатной порой, тогда как она видела в нем ребенка, который еле выжил и никогда не был уверен в любви окружающих.

— Меня баловали, — возражал он.

— Ты чувствуешь себя уверенно лишь тогда, когда ты один и действуешь на свой страх и риск. Тебя не баловали, тебя не замечали.

— Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь упрекать мать в том, что она мало меня целовала.

— Но мог бы.

Ему нравилось его детство, думал он. Нравилось бродить по темным комнатам днем, прослеживать путь муравьев на балконе, доставать из шкафов одежду, наряжаться и петь перед зеркалом. И великолепие кресла осталось вместе с ним. Ему хотелось пойти и купить себе точно такое же, немедленно — прерогатива и прихоть взрослых. В тяжелые минуты он вспоминал не о матери или отце, а об этом кресле.

— Я остаюсь при своем мнении, — тихо произнесла жена Сарата.

Сарат, по мнению родителей, был одарен счастливым характером. Они втроем смеялись и спорили за обедом, пока Гамини наблюдал за их манерами и поведением. Когда ему исполнилось одиннадцать, он стал гордиться тем, что хорошо умеет передразнивать кого угодно, даже собак с их уморительными гримасами.

И все же он оставался незаметным, даже для самого себя, и редко заглядывал в зеркало, если не считать переодеваний.