В доме своего детства он прижимал правый глаз к дверной ручке, тихо стучался в дверь и, если не получал ответа, проскальзывал в комнату родителей, в комнату брата, в дядину комнату во время дневного сна. Потом подходил босиком к кровати, смотрел на спящих, смотрел в окно и уходил. Там было не слишком интересно. Или он молча приближался к группе взрослых. У него уже появилась привычка говорить лишь тогда, когда спрашивают.

Когда он жил у тетки в Боралесгамуве, она играла в бридж с подругами на длинной веранде вокруг дома. Он подкрался к ним с горящей свечой в руке, прикрывая пламя. Поставил ее на столик примерно в шаге от них. Никто его не заметил. Он тихо вернулся в дом. Вскоре Гамини, с духовым ружьем в руках, полз по траве из дальнего конца сада к дому. Чтобы стать еще более незаметным, он водрузил на голову маскировочную шляпу из листьев. До него доносились обрывки разговора, женщины назначали масть, вяло переговаривались.

По его расчетам, они находились шагах в двадцати от него. Он зарядил духовое ружье, лег в позу снайпера, упершись для большей устойчивости локтями в землю и раздвинув ноги, и выстрелил. Он промахнулся. Перезарядив ружье, он снова прицелился. На этот раз он попал в столик. Одна из женщин огляделась, подняв голову, но никого не увидела. Он хотел одного — погасить свечу выстрелом, но следующая пулька пролетела слишком низко, всего в нескольких дюймах от красного пола веранды, угодив кому-то в лодыжку. Вскрикнув, миссис Кумарасвами, его тетка, подняла глаза и увидела его, с прижатым к щеке воздушным ружьем, целящегося прямо в них.

По-настоящему счастливым Гамини почувствовал себя тогда, когда за беспорядочной юностью пришло опьянение работой. Получив свое первое назначение в больницу на северо-востоке страны, он наконец-то отправился в путешествие, как ему казалось, в стиле девятнадцатого века. Он вспомнил мемуары старого доктора Петерсона, писавшего о подобных поездках лет шестьдесят назад. В книге были гравюры: повозка, запряженная волами, тащится по ухабистым дорогам, соловьи пьют из цистерны. Особенно ему запомнилось одно предложение:

Добравшись на поезде до Матары, остаток пути я проделал на конной повозке, перед которой шел горнист, трубивший в горн, чтобы отпугнуть с дороги диких зверей.

Теперь, в разгар гражданской войны, он тащился на пыхтевшем автобусе почти по тем же местам, почти по тому же ландшафту. В глубине романтической души ему хотелось бы увидеть горниста.

На северо-востоке работали всего пять врачей. Лакдаса отвечал за поездки на периферию, в дальние деревни. Сканда, главный хирург, устанавливал очередность помощи раненым. С ними всего год работала одна кубинка, К. Она была глазным врачом и появилась здесь три месяца назад.

— У нее ненадежный диплом, — через неделю заявил Лакдаса, — но она много работает, и я ее не отпущу.

И еще был новоиспеченный доктор Гамини.

Из базового госпиталя в Полоннаруве они ехали в периферийные больницы, где некоторым из них приходилось жить. Анестезиолог появлялся раз в неделю, в операционный день. Если в другие дни приходилось срочно кого-то оперировать, они импровизировали с хлороформом или с любыми таблетками, которые были под рукой, чтобы «отключить» пациента. Из базовой больницы они разъезжались по населенным пунктам, названий которых Гамини никогда не слышал и даже не мог найти на карте — Араганвила, Великанде, Палатиява — и там посещали больницы в недостроенных школах, принимали матерей с детьми, больных малярией и холерой.

Врачи, пережившие то время на северо-востоке страны, вспоминали, что никогда не работали так тяжело, никогда не приносили больше пользы, чем этим чужакам, которых они лечили и которые проскальзывали у них между пальцев как песок.