— Даже здесь?

— Я в этом сомневаюсь. Хотя кто знает? Что это, Масуэлл-Хилл?

— Арчуэй.

Открыв окно, она крикнула:

— Эй, слушайте все… со мной сидит писатель Каллис Райт! Да, это он! Сегодня он со мной!

— Спасибо.

Она подняла стекло.

— Завтра мы посмотрим в светской хронике, не устроят ли тебе выволочку.

Она опустила стекло и на этот раз принялась сигналить, чтобы привлечь внимание. Как бы то ни было, они застряли в пробке. Со стороны могло показаться, что они ссорятся. Рассерженная женщина наполовину высунулась из машины, указывая на кого-то внутри, пытаясь привлечь на свою сторону пассажиров других машин.

Он устроился на пассажирском сиденье, наблюдая за ее неуемной энергией, непринужденностью, с какой она, вздернув юбку к коленям и с ворчанием рванув на себя ручной тормоз, выскочила из машины. Теперь она, размахивая руками, стучала по грязной крыше машины.

Позже он вспомнит и другие эпизоды — когда она пыталась прогнать его осторожность, смягчить встревоженный взгляд. Заставив его танцевать на темной европейской улочке под маленький кассетник, который она прижимала к его уху. «Бразилия». Запомни эту песню.

Он пел вместе с ней на той парижской улице, а их ноги выделывали па на нарисованном очертании собаки.

Он сидел, вжав спину в сиденье, в окружении автомобилей и смотрел сквозь дверцу машины на ее торс, пока она кричала и колотила по крыше. Ему казалось, что он заключен в лед или металл, а она колотит по поверхности, чтобы добраться до него и вызволить. Энергия ее взметнувшейся одежды, ее дикая улыбка, когда она снова забралась в машину и поцеловала его, — эта женщина могла бы его освободить. Но он был женат и уже отдал свое сердце в залог.

В конце концов она покинула его в мотеле «Пальма» в Боррего-Спрингс. Не оставив ему ничего. Только кровь, черную, как ее волосы, и комнату, темную, как ее кожа.

Он лежал в темноте, глядя, как подергивание мышцы на плече приводит в движение нож. Его медленно уносило в забытье — как лодку без весел. Всю ночь он слышал еле слышное тиканье гостиничных часов. Он боялся, что биение его крови вдруг остановится, что стук по крыше машины, когда она рвалась к нему, прекратится. Время от времени мимо проносился грузовик, свет фар скользил по стенам. Каллис боролся со сном. Обычно он не любил сдерживать себя. Когда он писал, то погружался в текст, как в воду, и давал себе волю. Писатель превращался в акробата. (Запомнит ли он это?) А если не в акробата, то в жестянщика, несущего сто кастрюль и сковородок, куски линолеума и проводов, и колпачок на сокола, и карандаши и… ты таскаешь их годами и постепенно вводишь в скромную маленькую книжку. Искусство упаковки. А потом он снова будет расчищать болота. Вот так пишутся книги, Анил. Ты спросила меня: «Как?» — спросила: «Что для тебя самое важное?» Анил, я расскажу тебе…

Но она сидела в ночном автобусе, выезжавшем из долины, закутанная в серую накидку — что-то среднее между плащом и пончо. Ее глаза в нескольких дюймах от окна вбирают очертания деревьев. О, он знал этот взгляд, означавший перегруппировку сил перед боем. Но это произойдет в последний раз. Второго раза не будет. Она это знала, знал и он. Их жизнь, полная любовных стычек, попытки расстаться, худшие и лучшие моменты — все воспоминания рассмотрены, как на ярко освещенном лабораторном столе в Оклахоме; автобус в тумане карабкается в гору, минуя маленькие городки.

Когда похолодало, Анил съежилась, но глаза смотрели не мигая, она не собиралась упустить ни одной подробности их последней ночи. Она предпочла сосредоточиться на их взаимных прегрешениях, их ошибках. Она хотела убедиться только в этом, хотя понимала, что впоследствии появятся другие версии их рокового романа.

Не спали только она и водитель.