Бобо же не слишком успешно попытался изобразить невинность:

– А что такого, скажи пожалуйста, я сделал в прошлом июне с НДС?

Моррис усмехнулся:

– Только не говори, что у компьютера память лучше твоей.

Потом, решив оставаться любезным во что бы то ни стало, – как-никак, жалкий лепет Бобо был отчетливым эхом из прошлого, памятью о его собственном убогом, затурканном детстве и юности – слегка поднажал:

– Ну что ты, Бобо, в самом деле? Тебе не по душе этот план только потому, что его придумал я? В таком случае найди сам что-нибудь получше, и я обязуюсь выполнять. А то ты только и знаешь, что всюду подозревать аферы. Мы сколачиваем капитал, с которым далеко пойдем.

Но Цыплак сверлил его яростным, почти ненавидящим взглядом. Тускло-коричневые глазки-бусины даже слегка налились кровью. Морриса осенило: не в том дело, что малый не любит негров или рискует выставить себя на посмешище ушлых сограждан, нарвавшись на дополнительные налоги. Просто он терпеть не может своего зятя Морриса Дакворта.

Но почему? Что плохого сделал Моррис, чтобы так его ненавидеть? Хорош собой, обходителен, милосерд, умен. Что от него надо этим – провинциальным богачам, в конце-то концов? Или он еще недостаточно прогнулся перед ними? Подпустив в голос задушевных ноток, – пока не время показывать, что он оскорблен в лучших чувствах, – Моррис пошел в наступление:

– И потом, пойми, Бобо, мы ведь помогаем людям. Эти несчастные ребята так бы и коченели на кладбище, если б мы не позаботились. Они мало-помалу превращались в законченных отщепенцев, а мы им дали место под солнцем, хоть и плохонькое. Кваме говорит, что теперь посылает деньги домой. То есть богатеем не только мы с тобой, но и нуждающиеся семьи в третьем мире. Поэтому я уверен, надо продолжать. – Он тепло улыбнулся. – Это мне напомнило кое о чем. Передай Антонелле благодарность за узел с вещами, который она прислала.

Бобо резко поднялся, будто все наконец решил:

– Va bene, – заявил он. – Ладно, будут им еще две тысячи ящиков.

Затем, пригладив тощий вихор, предложил выпить по чашечке кофе. Морриса это почти привело в замешательство: так бывает, когда человек вдруг получает то, чего долго и упорно добивался. Может, парень все-таки не испытывает к нему ненависти?

Они оделись, вышли из офиса, обогнув добермана, по счастью, сидевшего на цепи, и проехали с километр до маленького кафе в Квинто. За чашкой капуччино Бобо вполне невинно болтал о пустяках, ковыряясь ложечкой в шапке взбитых сливок. Моррису никогда не нравилось бить лежачего, и теперь он охотно разделил благодушный настрой, заедая его бриошью с заварным кремом. Здесь в любой деревенской забегаловке, заметил он вслух, подают такой кофе и сладости, каких в Великобритании нигде не сыщешь. Не говоря уже о культуре обслуживания, врожденном умении подчиняться, а это ведь и есть цивилизация.

– И знаешь, Бобо, – добавил он с несколько преувеличенным восторгом, – я по-хорошему завидую вам, итальянцам, вашей культуре и истории. Англичане так вульгарны…

С полминуты Моррис смаковал свое щедрое самоуничижение. Затем Бобо сказал:

– Кстати, об англичанах. Антонелла мечтает выучить английский.

– О, буду рад ей помочь, – к Моррису немедленно вернулась бдительность. Разумеется, было бы крайне невежливо с его стороны не дать понять, как он рвется приносить любую пользу. По крайней мере, пока отношения остаются на этом уровне. Ты мне – я тебе.

Бобо усмехнулся, но как-то бледно и криво.

– Вообще-то, она уже нашла себе репетитора.