Моррис остолбенел. Марангони ни разу так с ним не разговаривал, даже когда дела действительно были хуже некуда. В этом нестаром человеке с мертвенно бледным лицом, в бородавках и очках, ничто как будто не предвещало беды, но в его тевтонских интонациях было нечто пугающее. И почему он корежит его фамилию на намецкий лад?.. – Моррис решил не давать никаких показаний, пока не разберется, сколько известно полковнику. Голословными обвинениями его не проймешь – это детские игры. Может быть, они любого, кто сюда попал, обвиняют в самых ужасных преступлениях, чтобы только посмотреть, какова будет реакция. Никогда не угадаешь, где твоя удача. Спокойно, точно человек, не понимающий, как его угораздило оказаться в таком положении, Моррис спросил:

– Вы ведь родом не из здешних мест? – Карабинер хмуро вперился в бумаги на столе. – У вас необычное произношение, – дружелюбно заметил Моррис.

– Из Южного Тироля, – негромко ответил полковник, перевернув страницу.

– О да, конечно, Альто-Адидже. А как вас зовут?

Полковник наконец удосужился посмотреть на Морриса. Тот испытал мимолетное чувство победы. Теперь он мог обрабатывать противника глазами – такими открытыми и честными, безукоризненно чистой голубизны.

– Синьор Дакфорс, я не вижу необходимости…

– О, как вам будет угодно. Просто мне кажется, не мешало бы поставить человека в известность, с кем он говорит. Но если, конечно, это следственная тайна…

– Моя фамилия Фендштейг, – невозмутимо ответил карабинер.

– Да-да, Тироль, – Моррис примирительно улыбнулся. – Фендштейг… Звучит почти так же неважно, как Дакворт, правда? Вам не приходилось замечать, что людям с такими фамилиями, как наши, трудно почувствовать себя в Италии своими? Вечно какой-то барьер между нами и остальными.

Но полковник, вместо того чтобы проникнуться симпатией после этих слов, неожиданно смерил его ледяным взглядом. Моррис поспешно продолжал:

– Вы никогда не интересовались вопросом, влияет ли имя человека на его характер и судьбу? Помнится, когда я был моложе…

– Синьор Дакфорс, – бесцеремонно перебил Фендштейг; его речь на глазах приобретала все больше немецких обертонов. – Я не собираюсь вести светские беседы с задержанным, который, как я убежден, совершил убийство. Сейчас я ознакомлю вас с фактами, которыми мы располагаем. Эти факты вы либо подтвердите, либо опровергнете в доказательной форме, либо вообще не станете комментировать. Как пожелаете, на ваше усмотрение. При этом можете добавлять любые детали, которые, по вашему мнению, заслуживают внимания. После этого наш разговор будет закончен. Вам ясно?

– Разумеется, полковник, – покорно согласился Моррис. И тут же, не дав следователю открыть рот, добавил: – Основной факт, как мне кажется, состоит в том, что некоторым бывает трудно так запросто взять и наплевать на общественные приличия и условности.

Но бледнолицый Фендшейг уже приступил к чтению протоколов. Его ничто как будто не трогало – ни собственная совесть, ни чужое обаяние. Голос его звучал все более монотонно, размеренно и бесцветно, точно текст, записанный на пленку.

– В среду, двадцать восьмого февраля, в семь часов тридцать минут утра вы вышли из дому и поехали на работу, как всегда…

Моррис отодвинулся от стола, скрестил ноги, правым локтем уперся в колено и прикусил согнутый указательный палец. Теперь нахмуриться и готово – он весь внимание. Еще обхватить левой рукой правую ногу; такую позу он когда-то подсмотрел на лекциях в университете.