Так Моррис распространялся минут двадцать, изредка отвечая на уточняющие вопросы исповедника, кое-что поясняя по его просьбе, но в основном он упирал на то, хочет избавиться от мучительной болезни, которая кроится в глубинах его подсознания – и отравляет ему существование. И в последнее время это наваждение стало столь тягостным, что недавно он совершил такие извращенные поступки, о которых раньше и подумать не мог. Ужасные, грязные дела.

– Откройте мне душу, figlio mio, – мягко сказал священник. Но Моррис настаивал, что ему стыдно произносить такие слова.

Священник стал убеждать, что только сбросив груз с души, можно освободиться.

Моррис умолк. Истинная правда была в том, что колени разболелись не на шутку от долгого стояния на бетонном полу, хоть он и понимал, как уместна сейчас эта боль.

– Сын мой, все мы грешны. Нет ничего такого, чего бы Господь наш не ведал и не простил в сердце Своем.

Его слова напомнили Моррису карнавальную толпу на Пьяцца-Бра, детишек в масках вампиров и диктаторов. Господи, как давно это было…

– Grazie, padre, – поблагодарил он, затем помолчал с полминуты. И продолжал: – Незадолго до того, как я попал в тюрьму, умерла моя теща.

– Но ведь в этом вас не обвиняют, – напомнил священник.

– Для того, чтобы похоронить ее в семейном склепе, нужно было… – голос дрогнул.

– Что, сын мой?

Моррис перенес вес тела на правую ногу, чтобы прекратить начавшуюся судорогу.

– Нужно было вынуть гроб Массимины, девушки, которую я любил… люблю.

Следующую паузу священник заполнил замечанием, что такова обычная процедура.

– Когда… когда я услышал, что ее гроб вынули накануне похорон, я поехал на кладбище. Я приехал после закрытия. Перелез через ограду, – продолжил Моррис срывающимся голосом, – нашел ее гроб и провел рядом с ним несколько часов.

– И это тоже не грех, сын мой.

– Я сидел там, в темноте, и онанировал. Два раза.

Священник замолчал. Моррис слышал его дыхание по ту сторону решетки.

– Но то, что я делал, еще не самое страшное. Хуже было то, что я думал.

После очередной паузы священник спросил:

– О чем же вы думали, сын мой?

– Мое сердце было полно горечи, – сказал Моррис чистую правду.

– Вы думали нечто такое, чего ныне стыдитесь?

– Я думал, – произнес Моррис очень внятно, хоть якобы с трудом, – я думал, что… – мне хотелось бы, чтоб это моя жена, а не Массимина, была похищена и убита, я мечтал заняться сексом с Массиминой, даже мертвой, даже с разложившимся телом. – Он заколебался, опасаясь, не зашел ли слишком далеко. – Я хотел излить в нее сперму, пускай даже в то, чем она стала теперь.

– Figlio mio… – священник был явно потрясен услышанным. Хотя, решил Моррис, на тюремной службе давно бы следовало освоиться и не с такими штучками. Тут не место для разборчивых. Он немного подождал.

– Это все, сын мой?

Разве еще недостаточно? Подумав, Моррис заговорил:

– Si, padre, si, но только… понимаете, я до сих пор не могу от этого избавиться.