Командир «Фершампенуаза» капитан-лейтенант Барташевич в момент оставления корабля’командой находился на баке. Верный традициям русского морского офицерства и букве петровского устава, он покидать гибнущий корабль не торопился. Подбадривая прыгавших в воду, Барташевич следил, насколько это было возможно, за тем, чтобы все успели покинуть «Фершампенуаз». Только тогда, когда на баке не осталось ни одного матроса, Барташевич спустился по канату на якорь, а затем уже с него сиганул в море, после чего почти сразу же был подобран ближайшей шлюпкой. В этой же шлюпке к тому времени уже находились около десяти спасенных матросов во главе с лейтенантом Шанцем.

Что касается самого контр-адмирала Платтера, то он в самый последний момент вдруг вспомнил о лекаре и боцмане, которым сразу же по прибытии на корабль приказал находиться в своем салоне для приема и первичной обработки обожженных. Не получив соответствующего приказа, ни лекарь, ни боцманмат не посчитали себя вправе покинуть свой боевой пост. Адмиральский салон располагался в самой корме корабля и был уже отрезан пожаром. Возможно, кто-то другой предпочел бы в такую минуту думать уже исключительно о себе, но Платтер был человеком чести, да к тому же не робкого десятка, а потому, вместо того чтобы спасаться, бросился вниз по трапу в свой салон. Во флагманский салон он прорвался каким-то чудом, сбивая с себя пламя и изрядно обгоревшим. Обратно выбраться было уже невозможно, так как за бежавшим по трапам контр-адмиралом сразу же рушились прогоревшие балки. Весь входной тамбур был тоже объят пламенем.

– Чего ждем?! – прокричал вбежавший в салон Платтер.

– Приказа! – невозмутимо ответил лекарь Корнелиус.

–Теперь, кажется, вы его дождались! – прорычал Платтер.

Теперь в огненной ловушке их было уже трое: те, кто не покинул своего поста без приказа, и тот, по чьей забывчивости они там оказались, но кто все же нашел в себе мужество разделить участь тех, кого он невольно приговорил к смерти.

А огонь уже лизал двери флагманского салона, наполняя его удушающим дымом. Теперь дорога была каждая секунда. Контр-адмирал Платтер в этой критической ситуации самообладания не потерял.

–Делай, как я! – прокричал он своим товарищам по несчастью.

В несколько ударов они дружно вышибли раму кормового окна. Затем все втроем бросились через окно и, уцепившись за шлюпочные тали, повисли на них. А в адмиральском салоне уже бушевало пламя, его языки вырывались через разбитое окно. На удачно подвернувшихся талях контр-адмирал с лекарем и боцманматом провисели до тех пор, пока их не сняла подошедшая к корме «Фершампенуаза» шлюпка.

Небезынтересные воспоминания написал об обстоятельствах трагедии лейтенант Иван Шанц, впоследствии ставший адмиралом и оставивший значительный след в истории нашего флота периода перехода его от парусных кораблей к первым броненосцам-мониторам. Спустя много десятилетий адмирал Иван Иванович фон Шанц написал в журнале «Морской сборник» о тех событиях следующее: «Последними оставили корабль я и корабельный кузнец. Находясь в кубрике для тушения пожара, я упал в обморок, и г. Тибардин, стараясь привести меня в чувство, сорвал с меня сюртук и обливал меня водою. Придя в память и снова бросившись в огонь, я забыл о сюртуке, потому что и без него было очень жарко.

Когда корабль был уже на мели и кормою к ветру, а пламя охватило все батареи, я очутился на гальюне с помянутым кузнецом и матросом (фамилии коих, к сожалению, не упомню). Пламя, достигшее уже до дверей, ведущих из палубы на гальюн, обдавало нас невыносимым жаром. Будучи в одной мокрой рубашке, я чувствовал с другой стороны сильный холод от ветра.

Находясь в таком положении, я сказал матросу:

– Братец мой, у дверей капитанской каюты под склянками висит мой новый фризовый сюртук.