|
По прибытии «Фершампенуаз» был поставлен на якорь на малом Кронштадтском рейде. На него передали так называемые «завозы» – особые тросы, по которым в самое ближайшее время планировалось втянуть линейный корабль во внутреннюю гавань. Поэтому, подняв заранее становой якорь, «Фершампенуаз» остался стоять лишь на двух вспомогательных я корях–верпах. Под свист боцманских дудок контр-адмирал Платтер покинул корабль и отбыл на берег, чтобы доложить об итогах перехода. Почти одновременно с его отъездом на «Фершампенуаз» для проверки состояния вернувшегося из дальнего похода корабля прибыл помощник капитана над Кронштадтским портом капитан 2-го ранга Бурнашев. Обойдя все внутренние помещения, он спустился в крюйт-камеру и нашел ее в неудовлетворительном состоянии: палуба, стеллажи и переборки плохо вымыты, а в палубных пазах обнаружена пороховая грязь, что было уже само по себе весьма опасно. После завершения осмотра Бурнашев был приглашен командиром корабля Барташевичем на обед в кают-компанию, после чего заполнил соответствующие бумаги и убыл на берег.
Дальнейшие события разворачивались следующим образом. Проводив помощника капитана порта, Барташевич вызвал к себе в каюту старшего артиллерийского офицера поручика Тибардина. Забот у Барташевича было много, а потому он был немногословен: – Господин поручик, надо тщательно перемыть крюйт-камеру! Имеются ли ко мне вопросы? – Вопросов не имею, все будет исполнено как должно! – невозмутимо ответил Тибардин и отправился организовывать перемывку. Время было послеобеденное, то есть священное время отдыха моряков всего мира, в том числе и наших, а потому поручику отказываться от законного «адмиральского часа» тоже не хотелось. Поэтому он вызвал к себе цейтвахтера Мякишева. – Вот что, братец! – сказал ему поручик, позевывая. – Надо навести порядок в крюйт-камере: вымыть переборки и стеллажи, выковырять порох из палубных пазов! Как сделаешь, доложишь. Я же пока сосну маленько! Цейтвахтер, который подобную процедуру осуществлял уже десятки раз, лишь коротко кивнул в знак полного понимания поставленной ему задачи. Выйдя от Тибардина, Мякишев взял себе в помощь пятерых матросов и отправился выполнять приказание начальника. Чтобы лучше было видно скопившуюся в палубных пазах пороховую грязь, он помимо двух специальных крюйт-камерных фонарей с залитыми водой днищами распорядился прихватить и два обычных ручных фонаря. Один из них поставили для лучшего освещения на порожнюю пороховую бочку, а второй на палубу. Чтобы работа шла побыстрее, цейтвахтер после некоторого раздумья велел вызвать еще дополнительно пятерых матросов. Дело стало продвигаться значительно быстрее. Когда работа уже подходила к концу, в крюйт-камеру на минуту зашел поручик Тибардин. Глянув, как идут дела, он произнес всего лишь одну фразу, которая впоследствии попадет в материалы следствия по делу «Фершампенуаза»: «Ну, теперь хорошо!» – и сразу после этого вышел. Следом за поручиком покинул крюйт-камеру и цейтвахтер Мякишев. Однако далеко отойти от крюйт-камеры Тибардин с Мякишевым не успели. Едва они поднялись по трапу в корабельный арсенал, как раздался взрыв. Огромный корабельный корпус дернулся, будто в предсмертной судороге. Из люка крюйт-камеры сразу же повалили клубы густого черного дыма. Позднее оставшиеся в живых члены экипажа «Фершампенуаза» расскажут, что взрыв не был особенно сильным. Одним он показался обычным пушечным выстрелом, другим – звуком упавшей на палубу бочки, третьим вообще напомнил удар по турецкому барабану. О причине взрыва бывший в тот момент в крюйт-камере канонир Иванов рассказывал потом на следствие так: «…Бомбардир Ликукис стал осматривать полки, где хранились картузы, то вдруг сделалось пламя над площадкой трапа. Вынимал ли он свечку, не знаю». Едва вспыхнул огонь, канониры бросились вон из крюйт-камеры. |
