Они уперлись взглядом друг в друга — кто кого пересмотрит, наконец Фрэнк произнес: «Позаботьтесь о своих», — и затопал прочь.

Барбаро держался в рамках, выступая перед бойцами, но сказал, что с его стороны было бы нечестно и безответственно делать вид, будто он приехал просто так, а он приехал сделать серьезное заявление: что бы ни говорили бойцам другие (при этом он бросил гневный взгляд в сторону Артиме), будущее правительство Кубы составит фронт. Таким образом, Бригада не должна принимать никаких ключевых решений по кардинальным вопросам без предварительного согласования с фронтом.

Бойцы стояли «вольно» — я насчитал свыше шестисот человек. Пожалуй, треть из них приветствовала Барбаро, та треть стала, как принято на Кубе, кудахтать, рычать и вопить как попугаи. Самым неприятным в плане морального состояния Бригады было то, что «середняки» стояли молча, с отнюдь не довольным видом.

В этот момент я понял, на что способен Хант. Он стоял рядом со мной, бледный, как ледышка. «Я заставлю этого сукина сына замолчать», — сказал он.

Когда все мы снова собрались в гостиной Гельвеции, Сан-Роман выступил с ультиматумом. Если Барбаро открыто не поддержит его перед бойцами, он подаст в отставку.

«Тото, — сказал Ховард, — пройдем ко мне в комнату. Я хочу поговорить с тобой кое о чем».

То, что произошло, было названо «Чудом Гельвеции». Когда они вновь появились, Ховард был по-прежнему бледен, но, безусловно, тверд. А у Барбаро вид был понурый. Он обратился к нам — Сан-Роману, Оливе, Алехосу, Артиме, полковнику Фрэнку, Ховарду и ко мне — с длинной и витиеватой речью, в которой заявил, что убедился в необходимости хорошенько и тщательно изучить здесь ситуацию, прежде чем составлять план действий. Сегодня днем и завтра утром он проинспектирует маневры в поле.

Его речь звучала так, словно он уже решил, что скажет завтра бойцам. Ховард намекнул нам, что пригрозил Тото изобразить его свихнувшимся и отправить назад в Майами, если он не будет считаться с нашим мнением и сотрудничать с остальными, но в это трудно поверить. Случись такое, фронт был бы разорван на части. Можешь это отрицать, если угодно, но, по-моему, я теперь знаю, почему ни ты, ни Ховард не реагировали на мои открытия по поводу лотереи Траффиканте и связи Барбаро с ним. Нет смысла выкладывать козырную карту, пока не ясно, что игра может быть выиграна. У меня такое чувство, что я получил бесценный урок.

Остальная часть дня прошла неинтересно. Мы имели возможность наблюдать, как лихо бойцы ведут огонь из стрелкового оружия, тяжелых и легких пулеметов, а также мортир и пушек. Я не отрывал глаз от Барбаро. А он всячески демонстрировал веселое настроение. К примеру, пришел в невероятное возбуждение, когда ему предложили выстрелить из 50-миллиметрового пулемета, и хохотал до упаду, когда механизм заело. Он пробовал все снаряжение на вес, надел даже шлем одного из бойцов, вскинул на плечо ружье, бросил парочку гранат со снятым взрывателем, затем и боевую, а потом весело пожаловался, что вывихнул плечо. Я понял, что все это — игра, так изображает радость человек, вышедший на пенсию. А Ховард одобрительно кивал и снимал на пленку руководство, бойцов, местность, попыхивая неизменной хантовской трубкой и улыбаясь, как подобает фотографу.

На следующее утро к бойцам обратились Артиме и Барбаро. Артиме выражался на языке космической поэзии, безусловно, царапавшем наше ухо северян. Он раскручивал каждую тему, как партнер даму в танце. «По воле небес мы собрались здесь, далеко от дома… Господь пожелал, чтобы мы потели и жили в страхе, и, преодолев этот страх, наслаждались братством, пока флаг нашей Бригады не вернется на Кубу, не будет снова водружен в Гаване, столице страны, где кубинцы снова смогут любить друг друга». Такие глаголы, как vencer, triunfar и imperar, преобладали в его речи.