И волна за волной покатились восторженные аплодисменты Артиме. Он весьма своеобразный лидер. Невероятно обаятелен, когда говорит, а умолкнет — и становится обычным, хорошо воспитанным человеком. В нем, безусловно, сидят две личности, и тот, что помоложе, — совсем молоденький и далеко не уверенный в себе. Это становится заметно, когда Артиме вынужден говорить заведомую ерунду, как, например, когда он в высокопарных выражениях представлял Барбаро: «Без этого человека история Кубы в последние двадцать лет была бы совсем другой». Тото не успел произнести еще и слова, а бойцы, должно быть, почувствовав, что устанавливается некое перемирие, замяукали и зааплодировали, и когда Барбаро заявил, что увозит в Майами самое высокое мнение о Бригаде, — мнение, сказал он, которое позволит эмигрантскому сообществу в Майами гордиться своими героями, его слова были встречены аплодисментами вперемежку с насмешками. Такое было впечатление, будто люди, поддерживавшие его вчера, обратились против него, тогда как все сторонники Сан-Романа и Оливы заглушили возмущенное мычание аплодисментами.

Тото закончил свою речь гимном дисциплине, жертвенности и грядущей победе. «О героизме вашей Бригады будут слагаться легенды». И знаешь, мне стало грустно. Красноречие так успокаивает, если поддаться его обаянию. Мы, безусловно, уедем завтра утром из ТРАКСА под общим впечатлением, разделяемым Сан-Романом, Артиме, Алехосом и даже полковником Фрэнком, что наша поездка была успешной.

По-моему, так оно и было. В наш последний вечер я посетил бараки и имел возможность побеседовать с людьми и их послушать, и у меня сложилось впечатление, что бойцы вооружены для борьбы и готовы положить в боях жизнь. Я бы сказал даже, что у них религиозно-фанатическое отношение к своим идеалам. Едва ли я сумею передать, с каким внутренним убеждением они говорят о своей готовности отдать все — да, именно все. Не могу сказать, что это не тронуло меня. Надеюсь, эти строки дают тебе представление о ситуации в ТРАКСЕ.

А хотелось-то мне послать нечто более экстравагантное. В тот последний вечер, уединившись с завербованными мной кубинцами, я чувствовал, как меня затопляет их готовность умереть. Сидя среди них, я ощущал священную, даже пробегающую холодком по спине экзальтацию, словно вдруг услышал среди этих гор и долин звуки цимбал и пение, и почувствовал свое сродство с Кэлом, потому что знал — хотя и не мог бы сказать, каким образом, — что такие звуки слышат те, кто посвятил себя войне. В ту ночь, засыпая под грохот дождя в джунглях, я думал: слышали ли крестоносцы и завоеватели Кортеса это слабое, прекрасное и зловещее эхо, звучала ли эта музыка в ушах австралийцев, выскакивавших из траншей в Галлиполи, и в ушах солдат Красной Армии, шедших в бой против белогвардейцев? И слышали ли белогвардейцы пение той же сирены на скале, сражаясь с красными? Мой отец наверняка слышал эти звуки, опускаясь на парашюте на чужую землю.

И тут я понял, что, будь я в составе Бригады, я был бы готов пойти с ними в ад. Я понял ненависть, какую они питали к Кастро. Ненависть к Кастро была близка к экзальтации, которой иначе не достичь, и я, волнуясь, подумал о том, что ждет нашу Бригаду.