|
Я никогда не мог привыкнуть к истеричности кубинцев, но в данной ситуации могу понять их чувства. Они находятся в пригороде Майами, меньше чем в десяти милях от своих жен и детей, и, однако же, не могут выйти из барака. Они же политические деятели, и потому охотно приняли бы участие в празднествах. А мы со всех сторон слышим, что эмигранты после субботнего налета устроили в Южной Флориде непрерывную фиесту. И у контор, производящих запись новобранцев, стоят длиннющие очереди. Сейчас все в Майами хотят участвовать в боях против Кастро. А в Опа-Локке эмигрантские лидеры, с одной стороны, радуются началу военных действий, с другой же — пребывают в свойственном кубинцам мраке, объясняемом тем, что они сидят замурованные и не могут участвовать в событиях.
Я считаю справедливым, что Фрэнк Бендер сидит от нашего ведомства там с ними. Бендер, которого я видел лишь от случая к случаю, когда он прилетал в Майами, вечно ссорился и с Хантом, и с фронтом. Наружник, работавший в Восточной Европе и обкатанный на шпионских фабриках Вены и Берлина, Бендер держится одного принципа, от которого и танцует: результаты. Он лысый, в очках, непрерывно жует сигару, тверд, как стержень кукурузного початка, и, слушая многие месяцы, как Хант разговаривает с ним по телефону, я всякий раз ждал, когда трубка Ховарда с треском опустится на аппарат. А сейчас они стали чуть ли не друзьями. После того как Бендер просидел три дня с шестью кубинцами в номере отеля, а теперь заперт вместе с ними в бараке и страдает от клаустрофобии, с голосом Ховарда произошла метаморфоза, и он звучит дружески. Случается, Бендер разговаривает даже со мной. «Подбрось мне каких-нибудь новостей, бойчик, — говорит он мне. — Надо же хоть чем-то развлечь мужиков. А то они готовы грызть ковер». «Скажите им, — говорю я, — что Кастро обвиняет американские службы информации в буйной фантазии.» — И я привел слова Кастро: — «Даже Голливуд не взял бы это за основу для фильма». «Ха-ха, а сукин сын прав», — говорит Бендер. «Скажи Фрэнку, — кричит мне Ховард, — чтобы он информировал их: все идет по плану». «Плевать им на план, — говорит Бендер, — они хотят драться». «Скажи ему, — рявкает Хант, — что я передал от него привет жене». «Прихватите с собой коробку сигар, — просит Бендер, — а то у меня кончаются». Через два часа он снова звонит. Барбаро хочет поговорить со мной. «Я хочу, чтобы вы передали своему отцу три слова, — говорит Барбаро. — Эти три слова: Марио Гарсия Коли. Коли, Коли, Коли. Спросите у вашего отца, находится ли Коли под таким же присмотром, как мы». «Коли, — отвечаю я, — ничего уже теперь не сможет сделать. Масферрер арестован». «Масферреров много, а Коли один. Он — бомба, и мы все можем быть уничтожены взрывом», — говорит Барбаро. Немного позже, когда я спросил об этом Кэла, он заметил, что Коли лишь одна пушка из 184 не закрепленных под палубой орудий. (Столько в Майами разрозненных эмиграционных групп.)
Воскресенье поздно вечером, ближе к полуночи
Мы пытаемся немного поспать до начала высадки. Текст коммюнике номер один Кубинского революционного совета, тщательно отредактированный Хантом и Филлипсом, теперь готов. Через две-три минуты мы передадим его по телефону Лему Джонсу, он его мимеографирует, сядет в такси и развезет телеграфным агентствам и агентствам печати. К 2.00 текст уже будет у них.
Кубинский революционный совет извещает, что в ближайшие несколько часов начнется генеральное сражение кубинских революционных сил против Кастро. |
