«Я могу прояснить», — говорит Дикс.

Я чувствую себя слабой маленькой сестренкой. Предположим — я могу лишь предполагать, — мне придется иметь дело с одной третью или даже с половиной присутствующих, причем народ тут самый разный — от здоровенных детин до карлика-мексиканца по имени Голиаф, а по прозвищу Молоток, — говорят, он настоящий черт по части владения ножом. (Кому удастся уберечь ноги, сражаясь с Молотком?) Дикс, однако, всякий раз подзуживает его. Называет Ножными Кандалами, что вовсе не нравится Молотку. Ножными Кандалами здесь зовут мексиканцев.

«Не смей так говорить!»

«Ну, в таком случае, может, назвать тебя Горной Вершиной?»

Смущенный смешок.

Странно устроен мир. Мы в ЦРУ считаем себя по сравнению с ними такими порядочными. И тем не менее среди этих койотов вдруг отыскивается настоящий ковбой, агент, на которого можно положиться.

«Джерси X. — дятел, долбит себе и долбит», — гласит рекомендация. Перевод: «Нет парня храбрее».

Однако большинство обречены стать пьяницами, обречены погибнуть. Есть у них бездомные женщины, которых они называют «групповыми» — новое для меня словцо. Если женщина постарше и обладает известной силой, как, например, женщины-мотоциклистки, таких называют «мамы от земли». Я чувствую себя генералом Лэнсдейлом, познающим антропологию.

По сути, не так уж много вечеров заканчиваются сведением личных счетов, драками и кровопролитием (хотя за последний месяц я видел два таких вечера), но каждый посвящен триединству: пьянке, дракам и, из уважения к вам, — блуду; спорят лишь о том, что важнее — первое или второе. Люди всю ночь входят и выходят из сарая, и встречают их — если это не старые друзья или старые враги — в прямой зависимости от того, сколько ты принес вина. Ты — грязь, если пришел с пустыми руками.

Почему меня так занимают эти люди и их язык? Потому что они живут, не строя планов на завтра. И по-настоящему остро ощущают настоящее. Однажды вечером, когда нас было всего несколько человек и мы пили в маленьком загоне (еще одно понравившееся мне слово, ибо — ей-же-ей — ты здесь чувствуешь, до какой степени люди могут стать похожими на зверей в клетке), один бывший каскадер по имени Форд (который в нескольких местах сломал ногу и лишился возможности заниматься выгодной профессией) начал играто только что заточенным штыком. Он тыкал штыком в своего лучшего друга Джима Блада по прозвищу Бычок, и Бычок, которому это не понравилось, двинул Форда в грудь, отчего штык взлетел в воздух и упал Форду на плечо. Кровь лила из него, словно из ягненка, принесенного в жертву на мраморном алтаре. Мы затыкали рану полотенцами, газетами, старыми рубашками — остановить кровотечение не удавалось.

«Это же вена, а не артерия, — сказал Форд. — Зашейте ее».

Стали говорить, что надо позвать доктора. Но доктор, любой доктор, может донести.

«Зашивайте, — сказал Форд. — Все будет в порядке».

Тогда Бычок, не менее пьяный, чем Форд, взял черную нитку, простерилизовал иголку на спичке и стал зашивать рану. Дело двигалось медленно. Пальцы у Бычка были черные от иголки, и он делал неверные стежки — один раз зацепил дельтовидную мышцу, и пришлось вытягивать нитку, — а я все острее и острее ощущал зловоние, окружавшее дом. Он стоял в глуши, в двадцати милях к югу от Майами, на краю болота с мангровыми деревьями, где смрад от гниющих растений и дохлой рыбы вызывает в памяти гангрену. Поскольку игла была ровная, стежки приходилось делать шириной более дюйма — в тишине слышно было только, как скрипит зубами Форд.