Мы ждали. Все сидели молча. Движок заурчал под ногами, его дрожь передалась моему телу, и я подумал: «Ну вот, ты этого хотел». Снаружи доносились отрывистые команды шкипера на испанском — казалось, идет операция, главный хирург отдает приказания ассистентам, и эти звуки доходят до меня сквозь пелену новокаинового дурмана. Мы отошли от берега. Здесь, в тесной рубке, освещенной лишь проникавшими сквозь бортовые иллюминаторы отблесками уличных фонарей на набережных канала, рокот двигателя был похож на рычание голодных зверей.

Мы шли будто крадучись, на малой скорости, и я задремал, пока мы пробирались по узким каналам Корал-Гейблз в Бискайский залив, а когда я очнулся, были уже в открытом море; огни Майами остались далеко за кормой, а их тускло-фиолетовое сияние с едва заметным сливовым оттенком напоминало последний розовый отблеск заката в тот миг, когда вечер соскальзывает в ночь. Впереди, чуть правее по борту, уже забрезжило едва заметное глазу крохотное пятнышко — в сотне миль от нас лежала Гавана. Ночь была темной, но безоблачной, и я подумал, что завтра к вечеру оба города, возможно, превратятся в полыхающие факелы, — интересно, откуда будем наблюдать это мы, с берега или с моря?

— Эухенио высадит нас между Карденасом и Матансасом, — сказал Батлер. — Мы будем на месте к трем ночи.

Я еще не совсем проснулся и лишь вяло кивнул в ответ. По правде сказать, я находился как бы в оцепенении. Довольно нелепо было бы, мелькнуло в моей затуманенной голове, встретить смерть в таком идиотском состоянии.

— Хочешь немного тяпнуть? — спросил Батлер.

— Я бы сейчас лучше соснул, — ответил я.

— Старик, а я — точно натянутая на барабане кожа. И так будет, пока мы не вернемся.

— Этого и следовало ожидать, — пробормотал я и спустился обратно в кубрик, с неприязнью думая о Батлере, который дал мне понять, что дрыхнуть перед сражением — не достоинство, а разгильдяйство. Характер у Батлера был далеко не сахар, зато адреналина в крови хоть отбавляй.

Внизу все лежали вповалку, скрючившись кто как мог: двое — на узкой скамье, четверо — на столе, еще двое в проходе, прямо на полу, и я лег третьим, втиснувшись рядом. Доски пола были сырые, но зато теплые, к тому же остальные ушли на палубу, и можно было вытянуть ноги. Под мерное хлюпанье днища и шелест волн за бортом я то проваливался в забытье, то снова просыпался. В тесном кубрике стоял отвратительный смрад — смесь чесночного перегара и запаха пота, и при тусклом свете слабенькой синей лампочки над умывальником я видел, как кубинцы инстинктивно приподнимают во сне свои капюшоны-маски, чтобы легче было дышать, но тут же, вздрогнув и на мгновение проснувшись, натягивают их снова. Зачем нужны эти маски — чтобы обезопасить их семьи или соблюсти магический ритуал? Здесь, на бескрайних просторах тропических морей, где Гольфстрим встречается с водами Атлантического океана, магия была лишь младшим партнером коммерции, но в сотне миль отсюда, на южном побережье Кубы, волны Карибского моря оставляют на отмелях волшебные превращения. Мне вспомнился макет медного рудника Матаамбре, который мы соорудили в натуральную величину в Эверглейдс. Последние девять месяцев кубинские боевые отряды отрабатывали там диверсионные операции. И практиковались в совершении налетов. Раз за разом учебный сценарий выполнялся безукоризненно, включая высадку, закладку динамита и взрыв (разумеется, условный), но настоящий рудник так и не удалось взорвать. В последний раз диверсионная группа из восьми человек высадилась за полночь в кромешной тьме на берег, но напоролась на кастровских пограничников. Шестерым участникам операции все же удалось с боем прорваться обратно на отмель, и наши успели их подобрать.