И вот теперь настал наш черед. Подготовка была предельно тщательной. Задание на первый взгляд выглядело довольно просто: войти в контакт с группой кубинцев, которым предстояло надежно спрятать сигнальные ракеты для светового оформления действительно грандиозного действа — высадки экспедиционного корпуса, а это во много раз масштабней santeria, в полусне раздумывал я.

Внезапно я подумал, что, возможно, засыпаю в последний раз в жизни. И, как никогда прежде, я понял, что мы живем в двух измерениях — в бдении и во сне, и эта каждодневная рутина сопровождает нас на протяжении всего пути от рождения и до смерти; каждый человек — это две параллельные истории в одной телесной оболочке; в этот момент мне захотелось написать Киттредж последнее письмо, заклиная ее не оставлять свои теоретические изыскания, столь глубокие и важные, да, глубокие и важные, и, заклиная ее, я проснулся — да, в общем-то, я и не спал, а просто лежал на сырых досках в окружении поэтических фантазий и образов, вихрем проносившихся по закоулкам моего воспаленного мозга в момент перехода от забытья к реальности и обратно. Неожиданно для себя я пружинисто сел и был готов немедленно действовать, даже если до этого еще оставались часы, несколько раз глубоко вдохнул отвратительный воздух и, натянув маску, поднялся на палубу.

Батлер стоял на верхнем мостике, рядом со шкипером. Я знал его — это был тот самый Эухенио Мартинес, о котором я писал Киттредж. Он сделал больше ходок на Кубу, чем любой другой из его коллег в Южной Флориде, и был главным действующим лицом грустной истории, о которой знала половина персонала ДжиМ/ВОЛНЫ. Он хотел вывезти из Гаваны своих родителей, но Харви запретил. Сейчас, поднимаясь по трапу, я услышал, как он подбирается к теме.

— Тут вчера один малый подходит ко мне и говорит: «Я — в маске, и ты не знаешь, кто я, а я тебя знаю. Ты — Роландо». «Если так, — говорю, — то ты должен знать, что я — Эухенио Мартинес, а Роландо — кличка». «Это мне тоже известно, — говорит он, — но нам приказано называть тебя Роландо». «К чему все это, — говорю, — если даже кубинская разведка знает, что Роландо — это Эухенио?» Вот видите, мистер Кэсл…

— Можешь звать меня просто Фрэнк, — сказал Дикс.

— Ладно, пускай будет Фрэнк, Фрэнк Кэсл. Так и буду называть вас — Фрэнк. Так вот, у вашего большого босса мистера ОʼБрайена на все мои просьбы один ответ: мол, мои родители там слишком заметные люди, и, сунься я к ним, меня тут же сцапают. Это логично, согласен — ведь я креол. А коль уж течет в твоих жилах испанская кровь — и дар Божий, и проклятие одновременно, — изволь подчиняться логике. Ведь мы люди вспыльчивые, и надо сдерживать себя, иначе — хаос.

Все это Эухенио Мартинес произнес так четко и без запинки, что я ожидал продолжения. Но я ошибся. В этом месте он предпочел сделать паузу. Молчали и мы, думая каждый о своем. Мостик мерно покачивало, и наша «Принцесса» легко рассекала встречную волну; линия горизонта слегка подрагивала, будто стрелка компаса, которой не суждено замереть никогда. Где-то внизу, в машинном отделении, неумолчно гудели двигатели, работая на нас. Мы вслушивались в тишину, наступавшую между порывами ветра. Мартинес вслушивался в нее столько ночей, что, казалось, тишина принадлежит ему. На его продолговатом лице с узким подбородком, крупным носом и темными, глубоко посаженными глазами, от которых наверняка не ускользнет ни одна мелочь, ни одна деталь, можно было без труда прочесть, что повидал он в жизни немало и заплатил за все сполна. И еще в одном я не сомневался: такие глаза не могли избежать встречи с призраками — неужели их было не меньше, чем трупов на его жизненном пути?

Многое я понял этой ночью под ясным, но безлунным небом, поэтому признаюсь, что я пил с Эухенио и Батлером за два дня до этого и с уважением относился к нему сейчас.