К вечеру мы вернулись в Майами, отправились в кантину и выпили по три «Плантаторских пунша» за то, чтобы, как выразился Батлер, «скоро вернуть плантации их жлобам-говноедам-хозяевам». Мы выпили сначала за это, потом подняли тост за Берлин — каждый за свое — и, наконец, «за вечное блаженство», — провозгласил Батлер, и я с готовностью поддержал, так как именно это слово — нирвана — вертелось у меня в голове. Неужели скорый конец света одарил нас напоследок телепатическими способностями? Это выглядело вполне закономерно, и я умиротворенно вздохнул, а третий по счету «Плантаторский» пунш помог заново оценить все великолепие моря у Ки-Ларго, сверкающую блекло-зеленую полосу шельфа, ослепительную голубизну океана и мириады серебристых пескариков, сопровождавших нашу моторку на всем пути сквозь манговые заросли и таявших за кормой.

Мы вылезли из машины на Ривьера-драйв, 6312, прошли внутрь: и переоделись — высокие кроссовки, черные джинсы, черные свитера и черные капюшоны с прорезями для рта и глаз. В гардеробной было невыносимо душно. Одежда наших спутников — дюжина костюмов из синтетики и пестрые рубашки — уже висела на плечиках и крючках, и я понял, почему в жизни палача имеют значение такие вещи. Облачившись с ног до головы в черное, я мгновенно утратил личностные свойства, превратившись в единоверца тех, кто охраняет вход в долину смерти, — только теперь мне стало ясно, что до сих пор я не имел понятия о том, что такое ЦРУ, но теперь знал, зачем я здесь. Глупо было бы провести всю жизнь в коридорах потрясающей профессии, так ни разу и не заглянув в ее потайные комнаты, — метафора, конечно, но в ту ночь метафоры были для меня такой же пищей, какой для других были факты, которые они пережевывали; смерть тоже была не более чем метафорой, простым понятием «квадратный корень из минус единицы», волшебным корнем мандрагоры, который открывает путь в потусторонний мир, где, возможно, нет никаких корней. И тут мне снова вспомнились стаи мальков, что сопровождали нашу лодку, теряясь в густых подводных зарослях за кормой.

Внутри дом номер 6312 по Ривьера-драйв был обставлен скупо — стандартная голая казенщина явочной квартиры. Мы миновали обитую темными деревянными панелями гостиную и через арочный вход попали в столовую, где стояли обеденный стол красного дерева и четыре стула с высокими спинками, и я подумал об особой торжественности мелкобуржуазного семейного уклада у испанцев: вечно угрюмая жена, неулыбчивые дети, отец семейства, снедаемый угрызениями совести из-за сварливой любовницы, которая постоянно пилит его за скупердяйство, щеголяя в купленном им черном кружевном белье, ну и тому подобное, — полупустая комната навеяла картины интимной жизни несчастливого семейства, которого я никогда не видел, и я с еще большим основанием почувствовал себя жрецом Армагеддона. Интересно, подошли ли русские суда к линии «карантина»?

В дальнем конце столовой дверь вела на застекленную террасу, сквозь стекло виднелся небольшой дворик, за ним — причал. Внушительного размера рыболовная шхуна, белая и монументальная, как мраморный мавзолей, мерно покачивалась на приливной волне. Поднимаясь по трапу на борт, я успел подумать о покойной Анджелине, жене Джанканы. В кубрике на скамьях сидели десять человек в черных капюшонах-масках, и лишь двое-трое приподняли голову при нашем появлении. Воздух уже был спертый, хотя и не отравленный окончательно; борт противно поскрипывал о причал.

Мы ждали. Все сидели молча. Движок заурчал под ногами, его дрожь передалась моему телу, и я подумал: «Ну вот, ты этого хотел».