Он попытался подняться на ноги. Но они будто перестали являться частью его самого, он не мог даже сесть. Конечности, безжизненные, как у паралитика, отказывались служить ему. Напрягая последние силы, он попытался заставить их работать, но они едва шевелились. Наконец он, почти бездыханный, откинулся назад. Разве может человек дойти до такой степени изнеможения?

«Вы совершенно обессилены? Не так ли? Почти все время спите? Вас обуревает необычная жажда, которую едва можете удовлетворить? Солнечное сплетение будто горит огнем?» — откуда это все было известно миссис Брентвуд? Неужели, несмотря на то что без малого сорок лет сознательной жизни он подчинялся неумолимым законам логики, теперь он должен допустить существование привидений? Неужели Марианна действительно призрак?

«Хорошо, допустим», — упрямо сказал он себе, скрипнув зубами. Надо продумать и это предположение, поскольку оно вполне допустимо. Не важно, что думает об этом он сам, важно, что есть доказательства в пользу такого предположения.

В день их приезда Эллен предпочла не заходить в студию на втором этаже. Стояла перед входом в нее и как будто даже не чувствовала струящегося из мастерской холода. Но когда она находилась в других комнатах коттеджа, то страшно мерзла, так что он был вынужден накрыть ее пледом и разжечь камин.

Доказательство номер один.

Когда он впервые увидел Марианну и был, скажем так, соблазнен ею, то испытал захлестнувшее его чувство, что совершено зло. Конечно, нужно учесть, что оно вполне могло возникнуть из-за его ощущения вины и было голосом совести. Но в то же самое время это чувство могло быть чем-то более глубоким, более общечеловеческим, потому что оно было откликом на нарушение человеческих норм, порога морали, выработанной обществом.

А это непроизвольное сокращение мышц солнечного сплетения, когда Марианна оказывалась с ним рядом, становившееся сильней при ее приближении? Что это было? Обычное напряжение мышц? Или что-то более всеобъемлющее? А чувство, которое подавляло его, когда он разговаривал с женой после первой близости с Марианной? Было ли это только самобичеванием виноватого мужа? Или же это было страхом ребенка, жаждущего утешения?

Доказательство номер два.

Почему он испытал такое облегчение, когда они уехали из коттеджа в пятницу вечером? Никакими доводами разума этого объяснить нельзя, но тогда сразу же его самочувствие улучшилось. Было ли это только оттого, что здесь он боялся встречи Эллен с Марианной? Или же он испытывал страх гораздо более глубокий? Он припоминал теперь, как боялся возвращаться обратно. Как и в баре, и в машине его угнетало страшное предчувствие того, что стоит им оказаться в коттедже, как непременно произойдет что-то ужасное. Беспочвенные страхи? Или предчувствие надвигающегося несчастья?

Его неумеренная озабоченность тем, что он не сумеет удовлетворить Эллен. Прежде никогда не ощущалось таких страхов. Была ли эта озабоченность вызвана просто беспокойством? Или же он чувствовал реальную потерю всех жизненных сил, утрату энергии? Почему он вдруг так хотел принудить ее к сексу прямо в машине? Разве не было у него иной цели, кроме желания испытать удовольствие? Теперь он отчетливо понимал, что не хотел заниматься сексом в коттедже. Боялся, что именно тут окажется совершенно несостоятельным. Вспомнил те тайные страхи, в которых не признавался даже самому себе, страх того, что он сходит с ума, теряет связь с реальностью. Но ведь для этого не было ни малейших реальных причин, никакой почвы для таких опасений.

Доказательство номер три.

Это странное чувство облегчения, принесшее ему ни с чем не сравнимое счастье. Он убедил себя в том, что оно связано только с радостью от примирения с Эллен. Но что, если к нему имела отношение Марианна? Разве Эллен не стала чувствовать себя хуже и хуже? Причем после его близости с Марианной жене так хотелось спать, что они даже не смогли уехать отсюда.